Глава 30. Кофе
Стася тихо подошла к кровати с подносом. На нём стояла большая кружка крепкого чёрного кофе, тот самый, как любит Даня — с сахаром, но без молока. Ещё тёплый хлеб с маслом и кусочек шоколада сбоку, будто бы невзначай, как раньше. Она присела на край, поставила поднос на тумбочку, а потом, наклонившись, легонько поцеловала его в висок, затем в губы — коротко, но с нежностью.
— Мась... просыпайся, я тебе кофе принесла, как ты любишь.
Он что-то пробурчал, поморщился, перевернулся на спину, открыл один глаз. Лицо всё ещё мрачное, но уже не такое злое. Стася продолжала гладить его по волосам, прикусывая губу от волнения, будто всё делала не так. Он потянулся к кружке, сел, прихлёбывая кофе. Стася не отрывала от него глаз, надеясь, что не разозлит. Хоть бы сегодня...
Даня посмотрел на неё, как только сделал пару глотков. Его взгляд стал другим. Медленно, лениво, но в нём зажглось что-то знакомое. Стася сегодня действительно выглядела красиво: коротенькая ночнушка, полупрозрачная, подчёркивала талию, бедра, грудь. Волосы слегка растрепаны, глаза сияют, как у кошки, только что проснувшейся.
Он прищурился, поставил кружку на тумбочку, откинулся на подушки и хрипло, но резко произнёс:
— Иди сюда.
Стася сразу поняла, в каком он настроении. Она поднялась на колени и поползла к нему, будто по льду — мягко, не торопясь. Даня схватил её за талию, притянул к себе, грубо поцеловал, как будто хотел забрать с собой всё её дыхание. Его рука скользнула под тонкую ткань ночнушки, Стася замерла от прикосновения, но не сопротивлялась — наоборот, ей это нравилось. В этом была их жизнь, их ритм, их безумие.
— Тебе нравится так смотреть на меня, да? — он снова заговорил грубо, вполголоса, почти рычал. — Смотри, пока я рядом. Пока твой. Потому что, как уйду, будешь снова ночами ждать и с ума сходить.
Стася не ответила. Только кивнула и прижалась к его шее, губами скользнула к уху, шепнула:
— Я только твоя. И всегда тебя буду ждать.
Даня грубо провёл рукой по её спине, вцепился в бедро. И в этот момент в их спальне вновь разлилась тишина, прерываемая только дыханием, глухими стонами и шелестом простыней. Они снова растворились друг в друге — без слов, без обещаний, просто в каком-то первобытном понимании, что кроме них никого в этом мире и нет.
⸻
Через час он снова пил кофе. Теперь уже молча. Стася лежала рядом, укрывшись его плечом, будто прячась от реальности. Даня смотрел в потолок, потом перевёл взгляд на жену. Суровый, как всегда. Но в глазах что-то дрогнуло.
— Больше так не делай. Не зови меня мягко, если не готова терпеть грубость. Я не изменюсь. Я такой, Стася. Всё, что у меня мягкое — это ты. Всё, что у меня есть — это ты.
Она не ответила. Просто поцеловала его в щеку и прошептала:
— И я всё равно тебя люблю.
***
День выдался на удивление спокойным. Никакие звонки, никакие люди, никакие кривые взгляды даже родителей не смогли испортить настроение Дани — и всё это было заслугой Стаси. Она с самого утра была тенью за его спиной: делала всё вовремя, молча, но с любовью, как будто знала каждую его мысль наперёд. Угадала с кофе, с обедом, с прикосновением, с тишиной. И даже когда он шёл по коридору, чуть раздражённо хлопая дверью, она шла за ним мягко и спокойно, не дыша громко, не нарушая воздух.
Вечером они собрались в зале. Даня, как всегда, занял своё место на большом кожаном диване — посередине, в глубине, под лампой. Он держал в руках какие-то документы: что-то важное, с подписями, печатями, делами, в которые никто не смел лезть. Лицо у него было серьёзное, чуть нахмуренное, но не злое. Он читал, перелистывал, чертил что-то ручкой на полях, думал.
Родители сидели на креслах, молча. Отец смотрел телевизор без звука, мать листала журнал, только иногда поглядывая на сына, как будто пытаясь уловить его настроение.
Стася сидела на полу на мягком ковре, вся в Эвелине. Девочка весело лепетала, гулкала что-то, хватала маму за волосы, пыталась залезть ей на колени, дёргала за тонкий шёлковый халатик. Стася смеялась, целовала её в щёки, в лоб, в животик — непрерывно, как будто заряжалась от неё добром и светом, которого ей самой порой так не хватало.
— Такая милая девочка, — вдруг сказала мать Дани, отложив журнал и улыбнувшись. — Даня, скажи, а вы вообще планировали Эвелину?
Стася на секунду застыла. Она не знала, как он ответит. Да и вообще, он не любил, когда кто-то лез с вопросами. Особенно в их личное. Особенно в присутствии других.
Даня поднял глаза от бумаг. Посмотрел сначала на мать. Потом — на дочь. Потом — на Стасю. Его взгляд был холодным, но уверенным.
— Конечно планировал, — отрезал он. — Я. Это я её хотел.
Мать слегка удивлённо подняла брови.
— А Стася?..
— А что Стася? — перебил Даня. — Она моя жена. Я сказал — будет ребёнок. Она родила. Всё по-человечески. Я что, по-твоему, собаку завёл, чтобы «планировать»? Это дочь. Моя. Единственная. Значит — и любимая.
Наступила тишина. Густая, плотная, но в ней не было ничего страшного. Просто Даня, как всегда, расставил всё по местам. Он не повышал голос. Не угрожал. Но его тон — твёрдый, железный — дал понять, что тему лучше не продолжать.
Стася тихо погладила Эвелину по голове, прижала её к себе, улыбнулась. А внутри — всё дрожало. Он это сказал. Признал. Не стеснялся ни отца, ни матери. Не стеснялся произнести «дочь», «любимая», «родила». Он вообще не был человеком, который делится чувствами, но сейчас... она чувствовала, что он их не прячет.
Эвелина заулыбалась, потянулась к отцу, показала на него пальчиком и выдала что-то нечленораздельное. Даня посмотрел на неё, как будто не сразу понял, а потом кивнул и, всё ещё глядя в бумаги, сказал:
— Будешь расти — слушай мать. Она знает, что делает. Лучше всех.
Стася чуть не расплакалась от этих слов. Но не показала. Только поцеловала Эвелину в макушку и прошептала:
— Ты слышала, малышка? У тебя самый сильный папа. И он нас с тобой очень любит. Даже если не говорит это каждый день.
Даня бросил на неё взгляд. Она не боялась. Она просто была счастлива. Без слов, без доказательств, без показухи. Он всё показал делом.
И вечер, несмотря ни на что, оказался почти тёплым. Даже с его отрывистыми фразами, даже с молчаливыми родителями. Потому что Стася знала — Даня здесь. Даня рядом. И он — за них. За свою семью.