Глава 27. Зеркало тайны
Сегодняшний день выдался каким-то неожиданно тихим. Как будто сама жизнь решила нажать на паузу, дать отдышаться, выдохнуть. У Дани не было никаких дел — ни встреч, ни звонков, ни срочных поездок. Никто не звонил, не стучал, не ждал за углом. Он впервые за долгое время просто был дома. Просто с ней. С ней и с дочкой.
Эвелина лежала на ковре в зале — большом, тёплом, с мягким ворсом, в котором терялись её маленькие пальчики. Крошечные игрушки были разбросаны вокруг, и она с важным видом копалась в них, что-то там бормоча себе под нос на детском, почти непонятном языке. Иногда хихикала, иногда дёргала игрушечного зайца за ухо, иногда просто лежала на спине, глядя в потолок, словно размышляла о чём-то своём — важном, детском.
На диване — Даня. Его голова удобно устроилась на коленях Стаси. Она сидела, слегка согнувшись, перебирая его волосы — мягкие, густые, ещё немного влажные после утреннего душа. Она делала это неторопливо, осторожно, как будто каждая прядка имела значение. Даня прикрыл глаза. Он не говорил, просто дышал ровно, медленно, тяжело, как будто в этом прикосновении он находил временное спасение.
— Поцелуй, — вдруг пробурчал он, не открывая глаз.
Стася сразу, без слов, наклонилась и осторожно коснулась его виска губами. Ещё один — в щёку. А потом — в лоб. Он открыл глаза, взглянул на неё строго, но без злобы. Как будто проверял: слушается ли? Не обнаглела ли?
Она улыбнулась, еле заметно. Даня снова закрыл глаза.
— Хорошо, — пробормотал он, — так и сиди. Не дёргайся.
Она не дёргалась. Только продолжала перебирать его волосы. Где-то в глубине души ей было так спокойно. Не счастливо, может, но тихо. Как будто этот момент принадлежит только им. Без чужих запахов, без звонков, без угроз. Только она, он, и маленькая девочка на ковре.
Даня, тем временем, наблюдал за дочкой. Не отрываясь. Глаза у него были прищурены, и хоть лицо было расслабленным, внутри всё равно чувствовалось напряжение. Он не умел быть просто добрым отцом. Не умел сюсюкать, не умел говорить глупости. Если дочка бросала игрушку не туда — он хмурился. Если она начинала слишком громко визжать от радости — он сразу:
— Эвелина! Потише, чё орёшь, как ненормальная?
Стася вздрагивала каждый раз, но молчала. Не перечила. Она знала, что вмешиваться — значит разозлить. А злой Даня в доме — хуже грозы. Пусть уж лучше ворчит, чем поднимает голос на неё.
— Ты ей поставь чёткие рамки, — снова заговорил он, лениво, не открывая глаз. — А то потом сопли вытрешь, а она сядет на шею. Поняла?
— Поняла, — мягко ответила Стася и продолжила гладить его волосы.
Он слегка повернул голову и уткнулся носом ей в живот. Глубоко вдохнул, как будто впитывал её запах, её тепло. Она замерла, не шевелясь. Ему нравилось, когда она была рядом. Без слов, без претензий, без истерик. Просто рядом. Молча. Тихо. Послушно. Его.
— Эвелина, не жуй игрушку! — рявкнул он вдруг, и девочка вздрогнула. Покосилась на отца, и осторожно выплюнула мишку.
Стася мягко усмехнулась. Даня не видел, но она заметила, как Эвелина покосилась в её сторону, будто в поиске поддержки. Но Стася лишь молча погладила её взглядом и снова опустила глаза на Даню. Он был главой. Отцом. Его слово — последнее.
Прошёл ещё час. Всё было как в замедленном фильме. Время текло медленно, плавно. Даня дремал у неё на коленях, Стася иногда целовала его в висок, в щеку, в линию подбородка, и шептала себе под нос какие-то ласковые, нежные прозвища, которые знала только она.
Иногда он отвечал — рычанием, иногда — ухмылкой. Иногда — коротким «ещё».
— Ещё что? — спрашивала она шёпотом.
— Целуй, — говорил он, не открывая глаз.
И она целовала. Как приказал. Её любовь к нему — это было что-то на уровне инстинкта. Глубже, чем просто чувства. Она жила им. Как бы тяжело ни было, как бы грубо он себя ни вёл, где-то внутри она всё ещё верила, что однажды он будет по-настоящему её. Тихим, домашним, не только в моменты отдыха, но и всегда.
Он вдруг сел. Сел резко, посмотрел на дочь, потом на неё. Щёлкнул шеей, будто что-то решил в голове.
— Надо бабушке позвонить. Пусть приедет, с ней посидит. Мы вечером поедем.
— Куда? — осторожно спросила Стася.
— Просто. Проветримся, — сказал он, и губы дёрнулись в усмешке. — Удивишь меня ещё раз.
Стася ничего не ответила. Только кивнула. В её глазах вспыхнуло что-то тревожное, но и... трепетное. Он снова обращал внимание. Снова брал её. Снова с ней.
И пусть он был строгим отцом, грубым мужем, жестким мужчиной. Сейчас он был дома. И он был с ними. И для Стаси — это всё ещё значило слишком много.
**
Вечер накрывал Лебяжье мягким, спокойным светом. Озеро, покрытое легкими рябями, отражало последние проблески закатного солнца. Ветер был прохладным, но не пронизывающим — скорее, бодрящим. Он шевелил волосы Стаси, развевал их в разные стороны, щекотал щёки, заставлял глаза прищуриться.
Они стояли у самой кромки воды — Даня и Стася. Тихо, не говоря ни слова. Их пальцы были переплетены, и он крепко держал её за руку, будто напоминая: она его. Только его. У Стаси на безымянном пальце сверкало дорогое обручальное кольцо — золотое, тяжёлое, как символ не просто брака, а принадлежности. Оно выделялось на фоне её тонких пальцев и нежной кожи, как напоминание о той жизни, в которую она вошла, не задумываясь.
Стася молчала, глядя на спокойную гладь воды. Ей казалось, что сейчас — редкий, почти невозможный момент покоя. Ни дочки, ни дел, ни шума. Только они вдвоем. И озеро, в котором отражалась её судьба.
Даня стоял рядом — в чёрной кожаной куртке, руки в карманах. Но одну из них он не выпускал — ту самую, в которую вложились её пальцы. Его взгляд был вдаль — чуть насупленный, холодный, как всегда. Но Стася знала, что это его способ быть настоящим. Он просто не умел иначе.
— Слушай сюда, — вдруг сказал он. Голос его был низким, спокойным, но с тем холодным металлом в тембре, который заставлял внутренне выпрямиться. — Ты ж понимаешь, да? Что без меня ты — никто.
Стася опустила взгляд. Не в знак протеста. Напротив — в знак согласия.
— Понимаю, Даня, — тихо ответила она.
Он чуть сжал её руку. Сильнее, властнее. Проверяя, чувствует ли.
— Всё, что у тебя есть — это потому что я тебя выбрал. Я. Не кто-то там. Я. Без меня у тебя ни дома, ни этой шмотки, — он дернул пальцем по золотому кольцу на её руке, — ни спокойной жизни. Поняла?
Стася кивнула. В её голосе не было слёз, не было обиды. Только признание.
— Да, поняла. Всё из-за тебя, Даня. Всё потому что ты рядом.
— А кто ты была без меня?
— Никто, — шепчет она, зная, что именно это он хочет услышать.
Он усмехается, коротко. Губы дёргаются в знакомой ухмылке.
— Правильно. А теперь смотри, — он чуть наклоняется к её уху. — Я могу сделать тебя кем угодно. Захочу — ты королева. Захочу — ты на полу, как собачка. И ты сама будешь просить. Потому что ты моя, понялa?
Стася не отстраняется. Она смотрит ему в глаза, всё также переплетая пальцы. Её голос едва слышен, но уверенный:
— Я твоя. Навсегда.
Даня снова смотрит на воду. Молчит. Он знал это. Знал давно. Она не уйдёт. Не предаст. Не сломается, даже если захочется. И именно поэтому он оставляет её при себе. Стася была как идеальный фон — тёплая, мягкая, но податливая, способная выдержать любую его сторону.
— Помни это, — говорит он спустя паузу. — Ты у меня. И только у меня. Я не прощаю предательство. Ни в чём. Даже если просто подумаешь, что можешь быть без меня. Поняла?
— Поняла, — кивает она. — Я никогда не подумаю.
Он снова усмехается. На этот раз мягче, почти нежно. Смотрит на неё — взгляд тяжёлый, прищуренный. Потом другой рукой заправляет ей волосы за ухо, ласково, почти как заботливый муж.
— Вот и умничка, — произносит он. — У меня всегда должна быть рядом такая, как ты. Послушная. Тихая. Верная. Я всё сделаю для тебя. Но ты — слушайся.
Стася кивнула, глядя прямо в его глаза.
Они стояли у воды ещё долго. Ветер гулял вокруг них, чуть поднимал подол её лёгкого пальто. Небо темнело медленно, переходя из синевы в густую серость. Озеро оставалось спокойным — как зеркало их молчаливого вечера.
В какой-то момент Даня притянул её ближе, обнял за плечи. Его рука была тёплой, тяжёлой, уверенной. И она прижалась к нему, спрятавшись от ветра и, возможно, от всего мира.
Так они и стояли — как будто всё остальное просто исчезло. И остались только они. Он — властный, опасный, но её. И она — покорная, любящая, преданная до конца.
Лебяжье хранило их тайну.