Главв 26. Наконец-то
Прошло две недели. Стася терпела. День за днём. Ночью — холодное плечо. Днём — грубость, резкие слова, тишина между ними, тяжёлая и колючая. Он приходил домой всё позже. Иногда был пьяный, иногда — просто с каменным лицом. Пах духами — чужими. Иногда не говорил ничего, иногда намеренно издевался. А Стася всё ждала.
Но теперь — хватит.
В этот день она встала рано. Пока Эвелина спала, пока в доме было тихо — Стася смотрела в зеркало. Синеватые тени под глазами, усталость в лице. Она провела пальцами по волосам, потом резко сжала губы и пошла в ванную. Полчаса спустя — это была уже совсем другая женщина.
Кудрявые мягкие локоны красиво ложились по плечам, подчёркивая тонкую шею. Глаза, подведённые мягкими тенями и подводкой, сияли. Нежный румянец, яркие губы. И ночнушка — тонкая, полупрозрачная, алого цвета, с кружевом по вырезу. Лёгкая ткань подчёркивала всё: изгибы, грудь, талию, бедра. На ней это смотрелось не вызывающе, а как вызов. Как знак.
Стася знала, что скоро он придёт.
Перед этим — она уже сходила к врачу. Потайно. Обследование прошло хорошо. Врач сказал, что её организм удивительно быстро восстановился. Цикл пришёл в норму, лактация стабилизировалась, тело готово. Всё в порядке. Можно снова быть женщиной, а не только матерью. И даже если Стася этого хотела давно — Даня об этом не знал. Специально.
Она укачивала Эвелину в детской, напевая что-то нежное, когда щёлкнул замок.
Дверь открылась.
Тяжёлые, уверенные шаги. Он зашёл в прихожую, снял пальто, бросил на стул, и... замер. Через пару секунд заглянул в детскую — и увидел её.
Стася стояла у кроватки. В этом алом, лёгком, почти летящем. Локоны мягко спадали по плечам, а губы блестели алой помадой. Она была с дочкой — но при этом словно с обложки глянца. Женщина. Мать. И вызов.
Даня прищурился.
— Это что за показуха? — проговорил он, подходя ближе. — Куда это ты собралась, а?
Она промолчала. Не повернулась даже. Только чуть укачала Эвелину, прижала к себе, погладила по спинке.
— Ну? — голос его стал грубее.
Стася аккуратно уложила малышку в кроватку, поправила одеяльце, наклонилась — поцеловала в лоб. Потом медленно выпрямилась и молча вышла из комнаты, не оборачиваясь. Шурша ночнушкой, прошла мимо него, как будто он — пустое место.
Даня остался стоять. Молчал. Смотрел на закрытую за ней дверь. А через несколько секунд — его сорвало.
Он открыл дверь спальни резко.
Она стояла у зеркала, поправляла лямочку.
— Ты чего устроила, Кашина? — спросил он низко, опасно.
Она не ответила. Только посмотрела на него в отражении. В её взгляде не было страха. Ни покорности. Ни жалости. Только усталость. И, возможно... вызов.
Он подошёл резко. Не сказал ни слова. Ни "прости", ни "поговорим". Просто одним движением подхватил её на руки. Она вскрикнула, но не сопротивлялась. Только обвила руками его шею, дыхание участилось.
Он унёс её в спальню, захлопнул за собой дверь.
Они оба уже не говорили.
Он не спрашивал. Она не объясняла. Но в этом молчании было всё: злость, тоска, сдержанное желание, обида, любовь. Всё, что сдерживали две недели — прорвалось. Даня действовал жёстко, властно, но она только крепче держалась за него. И теперь — не было боли, не было запретов, не было холодного напряжения. Всё таяло, всё горело.
Ночь принадлежала им.
И впервые за месяц — не было ни злобы, ни ревности, ни отчаяния.
Только она.
Только он.
И тёплое, затянувшееся "наконец-то".
***
Утро снова началось с его тяжёлого, грубого дыхания и звука шагов по паркету. Солнце уже пробивалось сквозь занавески, заливая комнату золотистым светом. Стася лежала в постели, укрывшись одеялом, лицо её было расслабленным, губы слегка приоткрыты. Длинные ресницы дрожали от снов. Она спала так тихо, так спокойно, словно впервые за долгое время почувствовала себя не просто женщиной, а любимой.
А он — Даня — уже был на ногах.
Стоял в трусах у зеркала, курил, злобно щурясь от света и раздражённо почесывая грудь. На плечах — свежие царапины от её ногтей. На боку — лёгкий засос, который она оставила ночью. По телу — усталость. Но не физическая. В голове путался сумбур — он не привык чувствовать то, что чувствовал сейчас. Обычно после такого — легче. Сейчас — наоборот.
Он знал, что вчера она... удовлетворила его так, как не удавалось ни одной. Ни тем, что были раньше. Ни тем, с кем он игрался две последние недели. Ни одна не смотрела так. Ни одна не касалась так. Ни одна не заставляла его чувствовать, будто он не просто зверь, а... нужный. Почти живой.
Но признать это? Признать — значит признать слабость. А он не слабый. Он Данила Кашин. Мужик, глава, волк.
Он затушил сигарету и подошёл к кровати. Стася чуть пошевелилась, но не открыла глаза. Видно, крепко спала после той ночи.
— Ну, спи, — буркнул он, отвернувшись. — Так уж и быть, разрешаю. За вчерашнее.
Сказал с усмешкой, но без тёплоты. Почти с издёвкой. Голос грубый, жесткий. Как всегда. Словно не было той ночи. Словно всё стерлось с рассветом. Он не собирался делать никаких выводов. Не собирался благодарить. Это ж баба. А баба — должна. И точка.
Он вышел из спальни, хлопнув дверью чуть громче, чем нужно. Пошёл в ванную, потом на кухню. Достал из холодильника банку консервов, хлеб, налил себе крепкого чаю. Не стал звать её. Пусть спит. Она заслужила.
Но в голове — снова и снова — мелькали её глаза. Как она смотрела на него перед тем, как обвить ногами. Как целовала плечо. Как молча приняла его, будто он всё ещё её мужчина, а не чужак, пахнущий дешевыми духами других. И он злился. Сам на себя — потому что это его тронуло. А трогать его нельзя. Это же значит... что-то значит. А он не хочет, чтоб что-то значило.
Через полчаса Стася проснулась. Потянулась медленно, будто в теле до сих пор хранилось воспоминание о его руках. Пальцами прошлась по животу, по боку, вдохнула и улыбнулась. Легко. Почти счастливо. Как будто внутри всё успокоилось.
Она встала, накинула халатик, пошла в детскую. Эвелина уже была бодра, копошилась в кроватке, размахивала руками. Стася подхватила её, прижала к себе, поцеловала в лоб.
— Доброе утро, моя малышка... — прошептала она.
На кухне она застала Даню, сидящего за столом. Он ел молча, не поднимая глаз. Стася осторожно прошла мимо, поставила Эвелину в детский манеж, сама пошла к плите.
— Чего встала? Я ж сказал, спи, — рявкнул он.
— Уже достаточно, — тихо ответила она. — Ты чай будешь?
— Уже налил, — буркнул.
Она кивнула. Не лезла. Знала — сейчас лучше помолчать. Но внутри у неё было странное спокойствие. Почти гордость. Вчера она не просто отдалась мужу. Вчера она показала ему, что всё ещё может быть той женщиной, в которую он когда-то влюбился. И что он — всё ещё её. Просто забыл об этом.
Он снова посмотрел на неё. На стройные ноги, на движение её рук, когда она доставала тарелку, на волосы, спадающие по спине. Он видел — она чувствует себя увереннее. Не боится. Не прогибается. Не поддакивает на каждое его "орви глотку". И это его бесило. И... возбуждало. Одновременно.
— Ты... — начал он, но не договорил. Проглотил фразу и сделал глоток чая.
Она обернулась.
— Что?
Он махнул рукой.
— Забей.
Стася молча продолжила готовить.
В комнате было тихо, только из манежа доносилось агуканье Эвелины. Даня встал из-за стола, бросил ложку в раковину с грохотом и ушёл в спальню. Сел на кровать, уткнулся в руки. Голова гудела.
Он знал — она лучше всех.
Знал, что мог бы сказать ей "прости", мог бы извиниться за духи, за крики, за две недели боли. Но не мог. Гордость душила. Привычка давила. А главное — страх. Страх быть настоящим. Честным. А вдруг не примет?
Но пока он сидел, тишину нарушил лёгкий стук.
Она зашла. В руках — стакан воды.
— Попей, — сказала тихо. — Чтоб голова не болела.
Он взял. Не поблагодарил. Но выпил.
— Стася... — вдруг начал он хрипло.
— Не надо, Даня, — перебила она мягко. — Просто... не делай больше так.
Он посмотрел на неё. В её глазах было что-то совсем не сломленное. Она всё ещё любила. Но и знала себе цену.
Он знал — снова сорвётся. Опять будет кричать. Может, уйдёт. Но теперь в его голове была мысль: однажды она действительно уйдёт. И тогда — уже не вернётся.
А сегодня... сегодня она всё ещё с ним. И, может быть, именно это его и спасало.
чуть раньше