Глава 24. Страх
Стася проснулась от настойчивого, тревожного плача Эвелины. Сначала ей показалось, что это во сне — тихий, капризный зов дочери, смешавшийся с остатками сновидений. Но нет, плач усиливался. Она быстро приподнялась, глаза ещё не до конца открылись, а сердце уже бешено билось от тревоги. Она накинула на себя лёгкий, почти прозрачный халатик, и, на ходу обувая пушистые тапочки, вышла из спальни.
Холодный воздух коридора коснулся её разогретой кожи, но Стася не обратила внимания. В детской, в своей кроватке, беспокойно металась Эвелиночка — ножками дёргала, ручки в стороны, губки подрагивают, а глазки уже открыты, полные слёз.
— Ну-ну, моя родная, мамочка рядом, — шептала Стася, аккуратно поднимая малышку на руки.
Тёплое, крошечное тельце сразу же прижалось к ней. Эвелиночка ещё всхлипывала, но, почувствовав тепло мамы, успокаивалась... почти. Ручонки беспокойно потянулись к груди, начали дергать халатик, цепляться за край ткани, словно зная — где утешение.
Стася замерла.
Она почувствовала, как малышка пальчиками оттягивает ткань халата, и вдруг — в груди кольнуло волнение. Сердце чуть ухнуло в живот. Так было всего три раза. Только в первые дни после родов. Потом всё стало иначе — Эвелина кушала спокойно, строго по режиму, брала грудь, когда Стася сама предлагала. А тут — ночью, сама, так резко, так жадно. Будто по взрослому — как будто понимала, чего хочет, и требовала этого.
Стася сглотнула. В груди — лёгкая боль, давящее беспокойство. Всё ли нормально? Неужели у малышки что-то болит? Может, сон плохой? Или недосыт? Или это просто — рост, скачок, новая стадия развития? У неё мелькнуло желание позвонить педиатру, но, глянув в окно, она поняла, что ночь ещё в самом разгаре.
— Эви... моя птичка, — прошептала она и, дрожащими руками, расстегнула халат.
Малышка сразу же приникла к груди, жадно, как в те первые дни. Стася села на диван, укуталась пледом, и чувствовала, как внутри всё сжимается от нежности. Ребёнок был такой маленький, а уже такой уверенный, решительный, как Даня. Этот взгляд, это требование — всё от него. А внутри — она. Мягкость, тяга к теплу, к заботе.
— Только не пугай мамочку так больше, — пробормотала она, гладя дочку по рыжим волосикам. — А то сердце выскочит.
Эвелина засыпала прямо на груди, успокоенная, сытная, тёплая. Стася сидела с ней долго, боясь шевельнуться, чтобы не потревожить покой. Она думала о том, как быстро растёт их девочка. Как меняется. Как вчера ещё была просто комочком на руках, а сегодня — уже вот так уверенно показывает, чего хочет. А ведь пройдёт ещё немного, и заговорит. Побежит. А потом... школа. А потом...
Мысли об этом щемили сердце. Но и грели. Потому что это значило — они живут. Вместе. Всё идёт, как должно. Даже если Даня уходит на разборки. Даже если страшно. Всё будет хорошо. Ведь у них есть друг друга.
***
Продолжим:
⸻
Стася тихонько вздохнула, когда, наконец, Эвелина посапывала в своей кроватке. Её крошечная ладошка была сжата в кулачок, губки чуть подрагивали во сне, а длинные реснички, унаследованные явно от отца, отбрасывали тонкую тень на щёки. Стася ещё несколько минут смотрела на неё, будто проверяя — точно ли всё в порядке. Потом аккуратно поправила уголок пледа и, на цыпочках, ушла в спальню к Дане.
В комнате стояла лёгкая полутьма, лишь лунный свет пробивался сквозь шторы. Даня лежал на боку, во сне ворчал что-то себе под нос. Видимо, снилось опять что-то из его реальности — не про уют, не про семью, а про ту жестокую сторону жизни, которую он давно выбрал и с которой теперь не расставался.
Стася медленно забралась под одеяло, прильнув к его спине. Хотелось просто тишины, тепла, спокойствия — хотя бы на пару часов. Она чувствовала, как усталость накатывает волнами, затуманивает голову, тяжелеют веки... Но как только сон начал забирать её в свои объятия, снова раздался плач.
Резкий, тянущий, тревожный.
Стася подскочила. Уже во второй раз за ночь.
— Эвелиночка... — шепнула она, вскакивая и быстро натягивая халат, который лежал рядом.
На бегу она запуталась в тапочке, чуть не упала, но всё-таки добралась до детской. В темноте её глаза уже успели привыкнуть, и она сразу увидела — дочка плакала так, как будто у неё внутри что-то сжималось. Она билась ручками, будто злилась, и когда Стася взяла её на руки — тут же принялась тянуться к груди.
Стася запаниковала. Раньше такого не было. Никогда. Грудь — по режиму, с интервалами, и только по её инициативе. А тут — второй раз за ночь, и так настойчиво.
— Ты чего, милая? — прошептала Стася, пытаясь сохранить спокойствие. — Мамочка рядом. Всё хорошо.
Но внутри у неё уже зарождался страх. А вдруг что-то не так? С молоком? Или с самой Эвелиной? Почему она вдруг начала так часто просить грудь? Может, боли? Может, что-то с желудочком?
Малышка снова схватилась за грудь. Жадно. Стася вздрогнула — от ощущения, от резкости, от страха.
Пока дочка сосала, Стася села на пол у кроватки и прижала её крепче. Сквозь стены, из спальни, доносилось еле слышное посапывание Дани. Он даже не проснулся. И это было к лучшему. Если бы он увидел её в таком состоянии — испуганную, с дрожащими руками, он бы начал злиться. На неё. На врача. На всех. А сейчас ей нужно было только одно — понять, что с их ребёнком.
Когда Эвелина снова заснула, Стася ещё долго сидела на полу, не отпуская её от груди. Её мысли метались: педиатр, клиника, может, завтра вызвать медсестру? А может, это просто кризис роста?
Но в сердце уже пульсировало чувство, которого она так боялась — тревога. Не за себя. Не за Даню. А за ту, маленькую, беззащитную, ради которой она теперь дышала.
⸻
Утро было как обычно шумным — с хлопаньем дверей, запахом жареных яиц и крепкого чая. Даня сидел за кухонным столом, гремя ложкой по тарелке. Он был в домашней рубашке нараспашку, с небритым подбородком и тяжёлым взглядом. Вроде и спокойный с виду, но Стася по мелочам уже чувствовала — на взводе. Что-то у него в голове, что-то крутится. А она, пока он не ушёл, должна успеть сказать.
Стася стояла у раковины, прислушиваясь к каждому его вдоху.
— Даня... — она повернулась и присела напротив, аккуратно поправляя рукав халата. — Нам с Эвелиночкой нужно в больницу. Сегодня. Я уже звонила.
Даня поднял взгляд. Ложка остановилась в тарелке.
— В больницу? — хрипло переспросил он. — Это ещё почему?
Стася почувствовала, как напряглась в спине, но держалась спокойно.
— Просто обследование. Плановое. Врачи посоветовали, сказали, что ничего срочного, но лучше проверить. Эвелина капризничает, и... я тоже чувствую себя немного не по себе. Просто подстраховаться, Дань. Честно.
Он шумно выдохнул, посмотрел в сторону окна, потом снова на неё. Брови сдвинуты, челюсть сжата.
— Что значит "не по себе"? Опять, что ли, придумала? Нервная стала, что ли?
Стася молча смотрела на него, не отвечая. Он знал, как она молчит. Это не было упрёком. Это было — решением.
— Чёрт с ним, — буркнул он и доел завтрак, резко отодвинул стул и встал. — Собирайтесь. Я отвезу.
⸻
Больница в этот мартовский день была холодной, даже несмотря на яркое солнце. Белые стены, бледные лица женщин, запах антисептика. Стася держала Эвелину на руках, а Даня сидел в коридоре, жуя сигарету, которую даже не зажигал — просто нервно мял между пальцев.
Они вошли в кабинет. Молодая врач осмотрела Эвелину, задавала спокойные вопросы, уточняла, как она спит, ест, ведёт себя. Потом перевела взгляд на Стасю.
— А вы как себя чувствуете? — спросила она мягко.
Стася сглотнула.
— Последнюю неделю — слабость. Грудь болит сильнее обычного. Ребёнок просит грудь чаще. А ещё... — она запнулась и слегка покраснела. — Простите, но после... ну, интимной близости, мне бывает тяжело. Болит. Сильно.
Врач кивнула, как будто ожидала этого ответа, и записала что-то в карту.
— Вы молодая, организм восстанавливается. Но, судя по тому, что вы описали, — начала она спокойно, — у вас сбой в цикле. Вероятно, из-за частой физической нагрузки. Ну и... слишком активной половой жизни, если быть честной.
Стася прикусила губу, опуская глаза.
— Молоко может реагировать на гормоны. Если у мамы сбой — малыш тоже будет чувствовать дискомфорт. Поэтому Эвелина и просит грудь чаще — ей не хватает.
— И что делать? — прошептала Стася.
— Во-первых, витамины. Я выпишу. Во-вторых... никакой половой жизни. Минимум три месяца. Дайте себе восстановиться. Пожалейте себя, вы ведь молодая мама. Вам ещё жить и жить.
Стася кивала, записывая, глядя на врача широко открытыми глазами. А внутри уже началась паника.
Три месяца?
Как она скажет Дане?
⸻
В машине он курил и молчал. Она держала Эвелину в автолюльке, будто бы прячась за её спокойным лицом.
— Ну? — наконец спросил он.
Стася вздохнула.
— Всё хорошо. У Эвелины просто... перестройка. Я тоже немного истощена. Сказали попить витамины. Ну и...
Он повернул голову в её сторону.
— Ну?
— Сказали... никаких интимных контактов. Три месяца, Дань. Врач настаивает.
Он хмыкнул. Сначала она подумала, что он промолчит. Но Даня ударил ладонью по рулю.
— Чего?! Да это что вообще такое?! Мы же, блядь, муж и жена!
— Даня, прошу тебя...
— Я тебя трогаю, ты стонешь, ты сама лезешь — а теперь, значит, нельзя?! Что за цирк?
Стася сидела молча, глядя в окно. Она знала, что злость его — это страх, тревога, непонимание. Но сейчас ей было тяжело. Она хотела, чтобы он просто обнял и сказал, что разберётся с этим. Что подождёт. Что она важнее.
Но Даня молчал до самого дома. И только на парковке, когда уже собирался выходить, буркнул:
— Ладно. Сделаем по-твоему. Витамины — так витамины. Три месяца — значит, три месяца. Только не думай, что я спокойно спать буду, ясно?
Стася улыбнулась — немного печально, но искренне. Она знала, каким он может быть. И каким всё равно остаётся — её Даней. Грубым. Упрямым. Но, в итоге, своим.