Глава 23. Задыхаюсь
Вечер выдался неожиданно тихим. Даня вернулся домой намного раньше, чем обычно, и даже без предупреждения. Стася, услышав, как повернулся ключ в замке, быстро подбежала к двери, открыла её и, не сдержавшись, вцепилась ему в шею. Губами к щеке, носом в ворот его пальто, шепча что-то невнятное и тёплое. Даня, не говоря ни слова, просто вдохнул аромат её волос и прошёл внутрь.
Он молча снял пальто, положил ключи на полку и направился в гостиную, где почти сразу устроился на их огромном диване, обитым дорогой тканью, с мягкими подушками, в которых можно было утонуть. Он знал, сколько сил Стася положила, чтобы создать уют. И, как бы он ни хорохорился, дома ему было спокойно. Здесь никто не целился в затылок и не предлагал сдать близких.
В комнате стояла особая тишина, в которой звучал только тихий детский лепет. На тёплом, густом ковре лежала Стася с Эвелиной. Малышка хохотала, тянулась к маминым волосам, щекотала её крошечными пальцами. Стася отвечала ей смехом, перекатывалась с боку на бок, вытягивая ножки и играя с дочкой, как будто в мире больше не существовало ничего.
Даня молча смотрел. Сначала — на дочку. Маленькое рыжее чудо, его гордость. Такая живая, шустрая. Он и не думал, что когда-то сможет испытывать к кому-то такие чувства. Потом взгляд медленно скользнул к Стасе. Она была в короткой юбке, домашней, мягкой, и оттого такой опасной. Ткань поднялась чуть выше, чем нужно, когда она нагнулась к Эвелине.
И вот теперь Даня уже не смотрел — он пялился. Глаза уставились на её округлости, а губы непроизвольно поджались в усмешке. Даже после тяжёлого дня, после разговоров, которые порой выводили из себя до бешенства, даже после крови — дома его ждала вот такая картина. И ему снова хотелось жить.
— Кашина, — хрипло выдал он, поигрывая сигаретой в пальцах. — Ты понимаешь, что ты, мать, творишь?
Стася подняла голову, приподнялась на локтях, бросив быстрый взгляд. Улыбнулась.
— А что я творю?
— Ты думаешь, я домой пришёл отдыхать? А ты тут в юбке, блядь, на карачках, жопой светишь. Да ещё и с этой — он указал на Эвелину, — красоткой на ковре. Думаешь, я железный?
Стася засмеялась, наклонилась к дочке и поцеловала её в носик.
— Ну так иди, отдыхай. Кто тебе мешает?
Он усмехнулся, затушил сигарету и откинулся на диван, закинув ногу на ногу.
— Вы — вдвоём. Мешаете.
Эвелина снова рассмеялась, потянулась к матери, потом, не получив желаемого, начала ползти по ковру, громко воркуя. Стася помогла ей перевернуться на спинку, начала легонько гладить её по животику.
— У неё сегодня настроение — сказка. С самого утра балуюсь с ней. А ты что так рано вернулся?
— Закончил всё быстрее, чем думал, — ответил он, уже спокойнее, — Да и чего тянуть. Захотелось домой. К своим. К родным. К своей... — он задержал взгляд на Стасе, — семье.
Стася подняла глаза, встретилась с его взглядом. Он был уже не тот, что утром. Там не было злости. Только тяжесть, уставшая мужественность и тихая потребность — в ней. В покое. В их доме. В этой малышке, которая уже вцепилась в уголок ковра и пыталась его жевать.
— А ты не голодный? — мягко спросила она.
— Голодный. Но не по еде.
Стася покраснела, опустила глаза, спрятала улыбку.
— Ты такой...
— Какой? — усмехнулся он, — Прямой? Ну, извини, у меня профессия такая. Там по-другому не выжить. А дома я могу сказать как есть.
Он поднялся, подошёл к ним, опустился на корточки. Гладил Эвелину по голове, аккуратно, но с силой, как будто и не верил, что она настоящая. Потом коснулся плеча Стаси, медленно провёл пальцами по спине.
— Ты знаешь... — сказал он почти шёпотом, — Ты — мой воздух. Сначала не понимал этого. А теперь... задыхаюсь, когда рядом тебя нет.
Стася снова посмотрела на него. Её глаза блестели.
— Мы всегда будем рядом, Дань. Всегда.
Он кивнул, взял её за руку, сжал крепко.
— Тогда пойду умоюсь. А вы тут... лежите. Только долго не светите, а то я забуду, что вы у меня святые.
Он встал и направился в ванную, оставив за собой только запах сигарет и своего парфюма. А Стася так и осталась лежать на ковре, прижимая к себе Эвелину. Сердце билось ровно. Даня дома. Всё хорошо. Всё будет хорошо.
***
Стася тихо прикрыла за собой дверь спальни. Прошло уже два часа, как она уложила Эвелину, спела ей колыбельную, подождала, пока малышка полностью уснёт, и только потом, на цыпочках, прошла по коридору. В квартире было тихо, лишь где-то на кухне тикали старые советские часы.
В спальне пахло чистым постельным бельём и парфюмом Дани — резкий, чуть табачный аромат, который он выбирал сам. Он сидел на кровати, полубоком, в домашней майке, с полотенцем на плечах. Волосы ещё были слегка влажными после душа. Он сразу поднял взгляд, как только она вошла. Медленно, внимательно. Будто выжидал.
Стася только шагнула ближе, как он тут же встал и молча подошёл. Его рука легла ей на талию, пальцы тут же прошлись ниже. Второй рукой он уверенно взял её за грудь. Стася выдохнула, не сопротивляясь. Напротив — сама потянулась к нему ближе, обняла за шею.
— Ну здравствуй, Кашина, — хрипло пробормотал Даня, глядя на неё так, будто не видел неделю.
— Здравствуй, Даня, — тихо ответила она, чувствуя, как всё внутри сжимается и трепещет.
Его руки не останавливались: скользили по её спине, задерживались на ягодицах, сжимали, ласкали. Стася только улыбалась и закрывала глаза — она привыкла к его хватке, к этой грубоватой страсти, к тому, как он дышал у её шеи. И ей это нравилось. Безумно.
Он снова шепнул что-то ей на ухо — грубое, тёплое, дерзкое, — отчего по телу пробежала дрожь. Стася прижалась крепче, поднялась на носки и поцеловала его в шею.
— Эвелиночка спит, — выдохнула она. — У нас есть время...
— Знаю, — усмехнулся он. — И я это время потрачу правильно.
Он поднял её на руки и аккуратно уложил на постель, не отрывая взгляд. Она отвечала ему лаской в каждом движении, в каждом поцелуе. Между ними было всё — любовь, страсть, привычка, притяжение и бесконечная близость.
А за окном — мартовская ночь в СССР, ещё прохладная, но уже с запахом весны.
***
Ночь была тёплая, не по-мартовски. За окном, за тонкой занавеской, мелькали огоньки редких автомобилей, а в комнате царила полумгла. На потолке — блики от уличного фонаря, мягкие и слегка колышущиеся.
Стася лежала рядом с Даней, укрывшись простынёй, которая сползла чуть ниже её плеч. Волосы её были растрёпаны, щёки алели, а глаза — светились особым, ленивым, удовлетворённым светом. Она водила ноготком по его коже, то нежно касаясь плеча, то спускаясь ниже, к рёбрам, то задерживаясь чуть выше его татуировки на бедре. Даня лежал с закрытыми глазами, дышал ещё неровно, но в лице было спокойствие. Спокойствие того, кто победил — в жизни, в драке, в любви.
— Стася, — вдруг пробормотал он, не открывая глаз, — давай ещё ниже...
Стася хихикнула, чуть вздрогнув от его хриплого голоса, но ничего не ответила. Только нежно ткнулась носом ему в плечо, перевернулась на бок и подложила ладошку под щеку. Она уже почти засыпала, а Даня перевёл на неё взгляд.
Он лежал молча, смотрел на жену. Его Стася. Та, которую он когда-то вытащил из её прошлой жизни, сделал своей. Той самой, с которой прожил уже три года, родил ребёнка, ругался, мирился, целовался, шептал в темноте самое грубое и самое нежное. Он знал её лучше всех. И никто — ни один человек в этом мире — не мог подойти к ней ближе, чем он.
Он перевёл взгляд на потолок. Комната была такой родной, до мелочей: старая люстра, ковёр на стене, прикроватная лампа с цветным абажуром. Он сам всё это выбрал, устроил, обставил — чтобы она была счастлива. Чтобы их Эвелиночка росла в уюте и покое. Чтобы эта квартира была крепостью. Домом.
Он знал, что за дверью этого дома — другой мир. Мир, в котором нужно убивать, защищать, предугадывать каждый шаг. Мир, где слово — пуля, а предательство — смерть. Но в этой комнате, сейчас, рядом со Стасей, он чувствовал себя живым. Просто живым.
Стася тихо пошевелилась, перевернулась к нему спиной, и Даня тут же подтянулся ближе, прижал её к себе, уложил подбородком ей на макушку. Он чувствовал, как дышит её грудь, как её тело мягко прижимается к нему, как она полностью расслабилась в его руках. Он не спал. Он редко спал, особенно после таких дней. Особенно, когда было слишком много крови и слишком много мыслей.
В голове вертелись разговоры с корешем. Тот снова предлагал какие-то крайности, снова намекал на жертвы, на расчёт. Но Даня знал — он никому не отдаст свою жену. Никому не позволит тронуть дочь. Он сам — вылепил из этой жизни то, что у него есть. И если нужно будет, он снова встанет с кулаками, снова пойдёт на разборки, снова всё сделает по-своему. Потому что иначе нельзя.
Он опустил взгляд на тонкую цепочку у неё на шее — подарок ещё с первых годов брака. Легонько дотронулся пальцем, и Стася во сне что-то пробормотала, улыбнувшись. Даня тоже чуть улыбнулся, но в глазах всё равно оставалась усталость. Он закрыл глаза и выдохнул.
За стеной тихо посапывала Эвелина. Её дыхание — ровное, мелодичное — доносилось в спальню, как будто всё было под контролем. Как будто всё в порядке. Как будто Даня действительно смог построить что-то настоящее.
Он поцеловал Стасю в плечо, чуть прижал её крепче и шепнул:
— Всё будет хорошо, слышишь? Всё будет как надо.
Она не ответила. Спала.
А Даня лежал с открытыми глазами и слушал тишину.