Глава 22. Их счастье
Дом был тихий. Гнетущая, почти звенящая тишина. За окнами шёл мягкий снег, сыпался, как мука из прорванного мешка, засыпая улицы. Стася сидела на кровати, поджав под себя ноги и завернувшись в мягкий плед. Рядом, на небольшой подушке, спала Эвелина. Её маленькие пальчики чуть дёргались во сне, грудь тихо поднималась и опускалась. Спокойный детский сон — единственное, что сейчас держало Стасю на плаву.
В руке у неё был карандаш, а на коленях блокнот. Она рисовала что-то бессмысленное — линии, цветы, силуэты, лица, лишь бы руки были заняты, а мозг хоть немного отвлёкся от тревожных мыслей. Даня уехал ещё утром, сказав коротко: "Разборки, сиди тихо дома." Больше ничего. Ни где, ни с кем, ни когда вернётся. Только этот тяжёлый, мужской взгляд, в котором было всё: и забота, и грубость, и собственничество.
Стася не привыкла жаловаться. Она давно приняла ту жизнь, в которой муж может прийти в крови. Или не прийти вовсе. Но каждый раз, как он уходил, внутри неё всё сжималось. Она чувствовала, как сердце ноет, как внутри всё дрожит, словно предчувствие чего-то плохого никогда не уходит.
Звук ключей в замке пронзил тишину, как выстрел. Звонкий, резкий, уверенный — это мог быть только Даня.
Стася резко встала, блокнот соскользнул на пол, тапочки зашуршали по деревянному полу. Она побежала в коридор, сердце колотилось, как у девочки. Открылась дверь, и он вошёл.
Даня был весь в крови. Рубашка, брюки, руки, даже лоб — всё было в красных пятнах. Кулаки содраны, губа разбита, но глаза его горели — он был доволен. Победа. Но внутри бушевал зверь.
— Кашина, — выдохнул он, захлопнув за собой дверь и тут же закрыв замок.
Не дожидаясь её ответа, он подошёл, схватил её за талию и жадно впился в губы. Поцелуй был грубый, быстрый, властный. Он оторвался, посмотрел в глаза:
— Сними с меня это. Быстро. Постирай, пока не засохло.
Он скинул с себя верхнюю одежду, уронив её прямо на пол. Прошёл вглубь квартиры, разуваясь, и скрылся в ванной. Стася осталась стоять с его окровавленной рубашкой в руках, всё ещё чувствуя на губах его вкус, смесь крови, злости и табака.
Когда он вернулся, тело свежее, мокрые волосы гладко зачёсаны назад, в одних спортивках и босиком — в нём всё равно чувствовалась угроза. Он был хищником. Глаза смотрели жёстко, губы сжаты. Он прошёл к ней и резко произнёс:
— А теперь мы с тобой поговорим про нашу, блядь, половую жизнь.
Стася молча посмотрела на него. Не испугалась. Только выпрямилась. Но внутри всё всё равно дрожало.
— Ты думаешь, я не замечаю? — начал он срывающимся голосом. — Думаешь, я не вижу, как ты стала холодная? Как будто я тебя, блядь, напрягаю. Как будто тебе противно, когда я лезу к тебе в постель.
Она молчала. Не плакала, не оправдывалась. Смотрела прямо, но спокойно.
— Ты моя баба! Моя! Я тебя с грязи вытащил, я тебе всё дал, я из тебя сделал женщину. А теперь что? Теперь я тебе лишний?
— Даня... — тихо сказала она, но он не дал ей договорить.
— Не "Даня"! Отвечай! Когда в последний раз ты меня хотела сама, а? Когда ты ко мне пришла, когда я тебе нужен был не потому, что "надо", а потому что ты не можешь без меня?
Он шагнул к ней ближе. Его лицо было перекошено от ярости. Он поднял руку — не ударить, но пригрозить. И в этот момент, пока его рука зависла в воздухе, она резко шагнула вперёд, взяла его за скулы и впилась в его губы.
Поцелуй был неожиданным. Сильным. Горячим. В нём была вся боль, весь страх, любовь, зависимость и страсть. Она не отстранялась, не дрожала, не избегала. Целовала, как будто это был их последний вечер.
Он вздрогнул. Пальцы сжались на её талии. Он прижал её к себе, ответил на поцелуй с такой же страстью. Всё, что было — раздражение, ярость, страх, злоба — растворилось в этом прикосновении.
Он поднял её на руки и понёс в спальню. Эвелина уже спала, и Стася бросила короткий взгляд в сторону детской — всё спокойно. Они скрылись за дверью.
Ночь была долгой. Жаркой. Без лишних слов. Без объяснений. Только тела, дыхание, сердца, бьющееся в унисон. В этой ночи было всё — и злость, и прощение, и отчаянное желание сохранить, удержать, не потерять.
Наутро в спальне царила тишина. Свет из окна мягко ложился на постель, где Даня и Стася лежали, обнявшись. Её голова покоилась у него на груди, пальцы слабо сжимали его ладонь.
Он смотрел в потолок, и впервые за долгое время в его взгляде не было тревоги. Он чувствовал её. Свою женщину. Ту, за которую он готов был убивать. Ту, которая молча выдерживала всё. Ту, без которой он больше не мог.
***
Утро в их доме началось, как и всегда, с тишины. Стася проснулась первой, как обычно. Солнце впервые за долгое время не пряталось за серыми облаками — лучи пробивались сквозь шторы и ложились на лицо, заставляя щуриться. Она вытянула руку, потянулась, и тут же почувствовала — ноги ноют. Она тихо выдохнула, прикрыв глаза, но на её лице появилась мягкая, счастливая улыбка.
Стася перевела взгляд на Даню. Он спал, раскинувшись по всей кровати, как большой кот. Один локоть согнут, другая рука лежала на животе. Лицо его было расслабленным, губы приоткрыты. Даже во сне он выглядел властным и каким-то опасным. Но для неё — любимым.
Она тихо подползла к нему ближе, приподнялась на локтях и начала целовать его. Сначала в висок, потом в щеку. Аккуратно, с нежностью, будто боялась разбудить слишком резко. Но это же Даня. Он только повернул голову, пробормотал что-то невнятное. Стася не остановилась — теперь поцелуй лёг на его губы.
— Ммм... — выдал он хрипло, потом голосом пониже, — Ты чё, с*ка, делаешь, а?
Она хихикнула.
— Доброе утро.
Он приоткрыл глаза, глянул на неё снизу вверх и, не меняя выражения лица, выдал:
— С добрым, блядь, утром, мать его. У меня башка, как после трёх литров, ноги как будто бегал за поездом, и ты ещё тут с поцелуями, как в кино.
Стася снова тихо рассмеялась, прижалась к нему щекой.
— Ну хоть солнце сегодня, а не снег, как обычно.
Даня тяжело выдохнул, закрыл глаза обратно.
— Солнце? Да хоть звёзды с неба. 10-е марта, блядь. А мне будто трактор по башке проехался. Чё вообще за день такой...
Он потянулся, зарычал себе под нос, потом резко открыл глаза и приподнялся.
— Говори, мать, есть хавать? Или опять на одних соплях сидим?
— Есть, конечно, — улыбнулась Стася, — Я вчера вечером всё подготовила, только разогреть осталось.
— Вот это я понимаю. А то не жизнь, а казарма, — пробурчал он, встал с кровати и пошёл в сторону кухни. На ходу добавил, — Только смотри, если там опять манная каша — клянусь, устрою погром.
Стася только покачала головой, идя следом. Она уже привыкла к его брани. Знала, где это просто привычка, а где — настоящая злость. Сегодня он был в порядке. Уставший, немного раздражённый, но в порядке. И это было главным.
Пока Даня наливал себе чай и жевал кусок хлеба с маслом, Стася переодела Эвелину, покормила грудью, переодела ей подгузник, уложила в кроватку в гостиной — дочка уже мирно посапывала, укрывшись лёгким одеялком с мишками.
На кухне пахло жареным хлебом и яичницей. Даня ел с жадностью, как будто неделю голодал.
— Ну вот, вот это, блядь, я понимаю. Хозяйка, — буркнул он с набитым ртом, — А не то, что ваши эти... художественные натуры. Сидит, рисует, переживает, думает... а покормить мужика кто будет?
Стася встала к раковине, мыла кружки.
— Если бы ты не был таким голодным волком, я бы и нарисовала тебя. Красиво.
Он хмыкнул, обернулся, посмотрел на неё с прищуром:
— Ага. Только подпиши под портретом: "Жрёт, орёт и трахает", тогда честно будет.
Она засмеялась, брызнула немного воды в его сторону.
— Даня!
— А чё? — он откусил ещё хлеба, — Зато не вру. Я такой, какой есть. И тебе с этим жить. До гроба. Поняла?
Стася обернулась, подошла к нему, обняла за плечи и положила подбородок на его голову:
— Поняла. И не хочу по-другому.
Он на секунду замер, потом буркнул:
— Сопли, блядь... Но приятные.
Прошло ещё несколько минут. Они молча сидели за столом, доедая завтрак. Даня закурил, откинувшись на спинку стула, выпуская дым в сторону окна.
— Сегодня... — начал он, — поеду ещё кое-куда. Нужно закрыть пару вопросов. Ничего серьёзного, но... ты дома сиди. Никого не пускай. Даже если, блядь, родная мать заявится — дверь не открывай, пока я не скажу.
Стася кивнула, уже привычно. В этих словах не было ничего нового, но они каждый раз заставляли её сердце биться чуть быстрее.
— Я буду ждать, — прошептала она.
Он бросил на неё взгляд, в котором смешались усталость, любовь и что-то невыразимо тёмное, изнутри.
— Всегда жди. Я ради этого и живу.
Он встал, пошёл собираться. Она осталась на кухне, прибирая со стола, в груди у неё снова поселилась тревога. Но, несмотря на неё, она улыбалась. Потому что каждое утро, когда он возвращался, когда ел её завтрак и ругался с утра пораньше — это было счастье. Их странное, грубое, болезненное, но настоящее счастье.