Глава 21. У меня одна
Даня вышел из ванной, вытерев руки полотенцем. Он выглядел уже чуть спокойнее, но мрачное выражение лица всё ещё оставалось. Не сказав ни слова, он сел за кухонный стол. Перед ним уже стоял завтрак: каша с маслом, немного жареного хлеба, чай с лимоном. Всё — как он любил.
Он начал есть, не глядя на Стасю. Но вкус привычной еды понемногу снимал напряжение. Стася, не мешая ему, занялась малышкой. Эвелина тянула ручки к ней, лепетала и улыбалась. Стася прижала её к себе, села на диван и начала кормить грудью.
— Тихо, моя хорошая, — шептала она, пока тёплая тишина окутывала комнату. — Мамина девочка...
После кормления Стася аккуратно сменила Эвелине подгузник, переодела её в свежий мягкий комбинезон с мишками, расчёсывала ей рыжие мягкие волосики. Эвелина прищуривалась от удовольствия. А потом они немного поиграли: Стася махала мягкой игрушкой, а Эвелина заливалась смехом, хватала её, толкала, тянула в рот.
Смех дочки был как луч солнца после бури. Стася даже невольно улыбнулась.
— Всё, зайка, спать. — Она осторожно подняла её на руки, покачала, напевая что-то нежное, и уложила в кроватку, укрыв любимым пледом. Эвелина уже почти сразу закрыла глаза, тяжело вздохнула и, обняв крошечного зайца, уснула.
Стася посмотрела на неё с любовью, поправила уголок пледа и тихонько вышла на кухню. Даня уже доедал, молча пил чай. Она села напротив, взглянула на него, а потом опустила глаза в стол.
— Завтрак нормальный? — спросила она осторожно.
— Угу, — буркнул он, не глядя. — Как всегда.
Небольшая пауза. Стася будто хотела что-то сказать, но не решалась.
— Я... я не хотела утром тебя злить. Просто... я же стараюсь. Для тебя. Для нас.
Даня отставил чашку, посмотрел на неё прямо, нахмуренно. Но глаза его были не такими злыми, как утром.
— Я знаю, — глухо ответил он. — Просто... всё это, ты понимаешь. Я с ума схожу. Постоянно думаешь, что кто-то придёт, заберёт, уведёт. За окнами тревожно, в голове ещё хуже. Я не железный.
Он встал, подошёл к ней, взял за подбородок и заглянул в глаза. Она тихо кивнула, прижимаясь лбом к его груди. А он вздохнул и прошептал:
— Прости, Кашина... Срываюсь. Ты у меня одна.
***
Под вечер небо затянуло свинцовыми тучами. Город словно замер. В одной из глухих подворотен, где не слышно ни шагов прохожих, ни гудков машин — только эхо собственных дыханий — Даня стоял, тяжело дыша, смотря вперёд. Против него — тот, кто давно перешёл все границы. Бывший "брат", ставший предателем. Враг, что пытался посягнуть не только на дело, но и на самое святое — на его семью.
— Ты сам всё выбрал, — прошептал Даня, опуская голову. Его руки были в тёплых бинтах, под которыми уже ныла свежая боль от прошлой драки. Но в этот момент он был готов на всё.
— А ты думаешь, ты бессмертный? — усмехнулся враг, делая шаг вперёд. — Сильно ты поумирал за свою бабу, а?
Эти слова были последней каплей. Даня рванулся вперёд, словно зверь, сорвавшийся с цепи. Удар за ударом — жёстко, без пощады, без пауз. Он бил так, как будто с каждым ударом защищал Эвелину, Стасю, весь свой дом, всё, что он когда-либо строил.
Соперник пытался отвечать, пару раз попал — рассёк Данину губу, ударил по скуле, даже сбил с ног, но Даня поднялся сразу, будто не чувствовал боли. Кулаки были в крови, пальцы гнулись с трудом, но он не останавливался. Последний удар — тяжёлый, грубый — заставил противника упасть на колени.
— Я тебя предупреждал, — прохрипел Даня, вытирая кровь со рта тыльной стороной руки. — Я говорил, не трогай моих.
И выстрел. Один. Глухой, чёткий. Тело упало на асфальт.
Даня стоял, опустив пистолет. Дыхание рваное. Кулаки окровавлены, губа разбита, подбородок в ссадинах. Но он стоял. Выиграл. Как всегда.
Он сел на бордюр, закурил дрожащими пальцами. Лёгкий снег начал падать с неба. Он поднял голову, закрыв глаза.
— Я иду домой, — прошептал он. — К своим.
***
За три часа до кровавой разборки Даня сидел на старом, слегка потрескавшемся кожаном диване в новой квартире, где теперь временно жила его семья. Возле него — старый кореш, проверенный временем и огнём. На руках у Данилы мирно дремала Эвелина, прижавшись к его груди, укрытая мягким пледом. Свет падал тускло, в воздухе пахло табаком и крепким чаем. Рядом на столе лежала карта города, несколько бумажек с фамилиями, адресами и схемами.
— Надо закрыть эту тему. Жёстко и быстро, — сказал Даня, поглаживая крошечную спинку дочки. Голос был тихим, но жёстким.
— Он слишком много знает. Если его не убрать сейчас — потом будет хуже. Он уже вышел на контакт с теми, с кем нельзя, — добавил кореш, подвигая карту ближе. — Вот его маршрут. Вечерами ходит по этим улицам. Проверяет свои точки. Думает, что ты сдулся после переезда, что боишься.
— А он не боится, что я за своей женой вернусь из ада, если надо? — усмехнулся Даня, прижав Эвелину крепче. — Этот тип, он не просто предал. Он полез туда, куда не лезут. К родным.
— Смотри. В 17:00 он обычно на складе, потом около 18:00 заезжает в старую лавку на окраине. А в 19:00 — всегда один, в переулке у рынка. Считает, что знает там каждый кирпич. Думает, его никто не достанет.
Даня кивнул. Он знал, что действовать надо именно там. Именно тогда. Ни на час раньше, ни на минуту позже.
— Идём вдвоём. Без шума. Я выманиваю, ты заканчиваешь. Вопросы есть? — спросил кореш.
— Один, — Даня глянул на Эвелину. — Если со мной что будет — ты заберёшь их? Стасю, малышку? Ты вытащишь их отсюда?
— Клянусь, Даня. Как родных.
Кашин кивнул. Несколько секунд он молча смотрел на свою дочь, спящую в его сильных, но израненных руках.
— Я ради неё иду. Ради них обеих. Понял?
— Понял, брат.
Даня передал Эвелину на руки своей матери, которая только зашла в комнату, и сказал:
— Я скоро.
Затем надел пальто, взял пистолет, сунул его за пояс под одежду и вышел. Через три часа всё будет иначе.
***
Они прибыли чуть раньше — на часах было без пятнадцати семь. Переулок у рынка, как всегда в это время, казался пустым, но воздух был насыщен тревогой. Лужи от недавно прошедшего дождя поблёскивали в свете тусклых фонарей, пахло влажным кирпичом и чем-то затхлым, старым.
Даня вышел из машины первым. На нём было тёмное пальто, плотное, широкое — специально, чтобы скрыть оружие и не привлекать внимания. Под пальто — свитер с высоким воротом и чёрные перчатки. Он двигался молча, почти бесшумно, с хищной точностью, как зверь, который точно знает, на кого охотится.
Кореш пошёл другим путём, чтобы обойти переулок с тыла — они так и договорились: Даня действует в лоб, а тот прикроет, если всё пойдёт не по плану.
Звук шагов приближался. Мерный, самоуверенный. И вот — он появился. Тот самый враг. В чёрной кожанке, с окурком в зубах, вальяжной походкой шёл вдоль стены, сворачивая за угол. В руке — металлический прут, обмотанный изолентой. Он был не дурак, знал, что может встретить Кашина. И был готов. Или думал, что готов.
Даня вышел из тени.
— Ну здравствуй, тварь, — сказал он спокойно, но в голосе дрожала ярость, годами накопленная.
Мужик замер, потом ухмыльнулся, показал окровавленный осколок зуба:
— А ты чё, с коляской не освободился ещё? Где твоя баба, сиськи кормит?
В следующую секунду Даня был рядом. Удар кулаком — один, потом второй. Мужик отлетел в стену, но не растерялся — ударил прутом вбок. Даня вскрикнул, но не отступил — только ещё сильнее разозлился.
Они сцепились, как звери. Грязь летела в стороны, удары были резкие, целенаправленные. Даня дрался, как за свою жизнь, за жизнь своих — за Стасю, за Эвелину, за право быть рядом с ними, за право не прятаться.
Мужик пытался увернуться, но Кашин был быстрее. Его кулаки в кровь. Губа разбита. Боль в боку от удара железкой пульсировала, но он продолжал. Пока тот не упал.
Даня подошёл, вытащил пистолет и молча навёл. Враг выдохнул:
— Убьёшь — всё пойдёт прахом.
— Уже пошло, — тихо сказал Даня. И выстрелил.
Раздался глухой хлопок. Потом тишина.
ладно, это неожиданно и для меня