Феникс [Vlad Kuertov]

Поздний вечер. Дом погружён в тишину, нарушаемую лишь лёгким пощёлкиванием клавиш. Я сидела за столом, укутанная в серый мягкий кардиган, волосы небрежно собраны, чашка чая остыла где-то сбоку. На экране — чистый белый лист, а внутри — ураган.

Но я знала, что делать.

Слово за словом, абзац за абзацем, я писала. Пальцы дрожали, но я не остановилась ни на секунду. Я вспоминала всё: встречи, разговоры, странные совпадения, недомолвки, подозрения. Всё, что годами казалось мне случайным — оказалось звеньями одной длинной, болезненной цепи. Цепи, в которой мой отец — звено гнилое.

"Глава Белых Волков. Террор изнутри. очему его имя так долго замалчивали."
"Он воспитывал меня, но при этом отдавал приказы убивать. Он держал меня за руку, но в другой — держал пистолет. А теперь... он станет ответчиком. Перед законом. И передо мной."

Это была не статья — это была исповедь. Кровью. Страхом. Правдой.

Я опубликовала её на рассвете. Без согласования, без редакторов, без одобрения Влада. Он даже не знал. Я сделала это сама.

Через два часа новость разлетелась по Сети.
Через четыре — пресс-конференция МВД.
К обеду — ордер.
А к вечеру — он был задержан. Мой отец. Глава Белых Волков.
Без права на залог. С риском пожизненного. С десятками доказательств, которые я приложила.

Я сидела в той самой детской, рядом с пустой кроваткой, и просто смотрела в потолок.
Мне не было легко.
Но мне было спокойно.

Влад вошёл молча. Он уже всё знал.

— Ты сделала это. — Голос хрипел.
— Я должна была. Не как журналист. Как дочь.

Он сел рядом и взял мою руку.

— Я горжусь тобой, Амелия.
— А я впервые... чувствую, что живу не зря.

Он поцеловал мои пальцы, осторожно, словно боялся разрушить ту хрупкую версию меня, что сейчас сидела перед ним.

— Что теперь? — спросил он.

Я улыбнулась.

— Теперь — мы пишем новую историю. Без лжи. Без крови. Ради наших детей.

Суд назначили быстро — слишком быстро для обычного дела. Но дело не было обычным. Шум стоял на весь город. Все телеканалы, все порталы обсуждали не только «глава Белых Волков задержан», но и дочь, которая его разоблачила.

Меня называли храброй, безумной, предательницей, героиней.

Я не читала комментарии.
Я смотрела в детские ультразвуковые снимки, лежащие на прикроватной тумбочке, и пыталась дышать.

Влад старался не оставлять меня одну, но в доме витало напряжение. Он не говорил, что переживает — он просто всё чаще молча подходил ко мне, обнимал за плечи и долго не отпускал.

На третий вечер я нашла на почте письмо. Настоящее, бумажное. Запечатанное. Почерк...
— Отец.

Я села на диван в гостиной, молча вскрыла конверт. Влад остановился в дверях, но ничего не сказал — просто наблюдал, чуть нахмурившись.

> Амелия,
Я не прошу прощения — мне не за что просить. Я делал то, что считал нужным, и жил по своим правилам. Но ты... ты всегда была исключением.
Я знал, что однажды ты узнаешь. И знал, что выберешь сторону. Я не виню тебя. Наверное, ты единственный человек, кого я действительно уважаю.
Я горжусь тобой.
Береги себя. И детей.

Твой отец.

— Ты собираешься ему ответить? — тихо спросил Влад, когда я отложила письмо.
Я покачала головой:
— Нет. Он сказал, что не просит прощения. Я не собираюсь его давать.

Мы молчали ещё минуту, пока он не опустился рядом. Я склонилась к нему на плечо.

— Ты ведь знал. С самого начала, да?

— Да... — Влад сжал мою ладонь. — Именно из-за этого все началось.

— И всё это... было не случайно.

— Не случайно. Но уже не фикция. Уже не план. Не игра.

— Я знаю.

Я посмотрела на него, в его усталые глаза, в которых всё ещё жила тревога. И впервые за много дней — улыбнулась.

— Мы ведь всё равно справимся, да?

Он кивнул.

— Обязательно. Ради тебя. Ради нас. Ради них.

Я прижала руку к животу и впервые сказала вслух:
— Ради наших детей.

***

Меня вызвали как свидетеля.
Я стояла в зале с высокими потолками и холодными стенами, и когда на меня взглянул он, мой отец, я будто на мгновение превратилась в маленькую девочку, пытающуюся угадать, придёт ли он на день рождения. Но только на мгновение.

Я была в костюме — строгом, закрытом, и в маске, только теперь не на лице, а в выражении. Я смотрела прямо, говорила чётко, подавляя дрожь в голосе, и повторяла каждую деталь, которую знала: про связи, про убийства, про финансирование «Волков».

Я сказала вслух,на записи, под присягой, что мой отец — преступник.
Что он больше не отец мне.
Что он должен понести наказание.

Он не отвернулся. Он слушал, не моргая. А потом — кивнул.
Ни обвинений. Ни злости.
Словно знал, что это конец.

После суда я вышла на улицу — и чуть не ослепла от вспышек камер.
— «Амелия, это правда, что вы вышли замуж за Влада Павлющика?!»
— «Вы жалеете о разоблачении?»
— «Что вы скажете отцу, если он сядет пожизненно?»

Я ничего не сказала. Влад вынырнул откуда-то сбоку, обнял меня за плечи и практически вынес в машину. Дверь хлопнула — и тишина.

— Я горжусь тобой, — сказал он просто.

Я посмотрела в окно, пытаясь не заплакать, — теперь от облегчения.

— А я... устала.

— Поехали домой.

***

Вечером я села завернувшись в плед, обняв колени. Влад поставил рядом чашку тёплого чая и сел за рояль в гостиной. Не играл — просто положил пальцы на клавиши.

— Всё закончилось? — спросила я.

— Почти.

— Я не знаю, кто я теперь. Ни дочка, ни журналистка. Просто... Амелия.

— Это уже много. Для меня — больше, чем всё.

Он начал тихо играть. Я слушала музыку и впервые за долгое время дышала свободно.
Где-то внутри меня, под рукой дети. Я улыбнулась.

Может, всё только начинается.