Феникс [Vlad Kuertov]

Я проснулась от ощущения чьего-то взгляда.

Тяжёлые веки едва поднялись, и в размытой, ещё серой комнате первое, что я увидела — две тени. Одна сидела рядом с кроватью, сгорбившись, другая стояла у окна, как статуя. Лишь когда зрение прояснилось, я поняла, кто они.

Влад. И... мой отец.

Грудь сжалась. На секунду я подумала, что всё ещё во сне. Или в кошмаре. После той бойни, после выстрела, после той боли... они — рядом. В одной комнате. И никто никого не убивает. Никто не кричит. Только тишина, такая плотная, что казалось — она давит на грудную клетку сильнее, чем пуля.

— Она пришла в себя, — хрипло сказал отец, не отрывая взгляда от меня.

Влад поднял голову. Его глаза были покрасневшими, уставшими, но живыми. В них — такое облегчение, что у меня в горле встал ком.

— Амелия... — Его голос дрогнул, и он тут же взял мою руку. — Всё хорошо. Ты в безопасности.

Я попыталась что-то сказать, но в горле пересохло. Отец подошёл ближе, и я на инстинктах отшатнулась, забыв о простреленном бедре. Резкая боль пронзила меня, и я вскрикнула.

— Тихо, — Влад тут же придержал меня. — Ты ранена. Пуля прошла сквозь, артерии не задели. Ты в порядке.

— Дети? — прошептала я. Губы едва шевелились. — Они...

— Живы, — сказал Влад. — Оба. Врач проверил. Они живы.

Я закрыла глаза. Слёзы сами покатились по щекам. Живы. Они живы.

И всё-таки я снова посмотрела на него. На человека, которого , как оказалось, я не знала на самом деле. Главарь. Убийца. Мой отец.

— Почему вы... вдвоём? — с трудом прошептала я. — Почему не добили друг друга?

Они переглянулись. И, впервые, в этом взгляде не было вражды. Только усталость. И страх. Один за меня. Второй... тоже.

— Потому что сейчас важнее ты, — сказал Влад. — Всё остальное... потом.

Отец смотрел на меня тяжело, почти чужо.

— Я не пришёл воевать. Я пришёл увидеть свою дочь живой.

И вдруг я почувствовала себя маленькой. Совсем. Между двумя мирами, которые столкнулись в смертельной схватке. Один — мужчина, который спасал меня. Второй — тот, кто дал мне жизнь... и разрушил её.

Я глубоко вдохнула. Боль в ноге стала яснее. Сердце билось медленно, но ровно. А внутри... разгоралось что-то новое. Живое. Непростительное.

Я молчала. Просто лежала, глядя в потолок, ощущая, как медленно подступает ярость.

Не истерика. Не боль. Ярость — та, что копилась слишком долго, и теперь просыпалась во мне, как зверь в клетке.

— Ты знал, Влад, — прошептала я, всё ещё не глядя ни на него, ни на отца. — С самого начала ты знал, кто он. Кто я.

Он не ответил.

— Ответь мне, — голос мой сорвался, но я сжала кулаки, стараясь удержаться. — Ты знал. И всё равно подошёл ко мне. Заговорил. Начал эту игру.

— Я пытался защитить тебя, — тихо сказал Влад. — От него. От правды. От войны.

— От правды? — я резко повернула голову. — Ты спасал меня ложью? Или использовал, пока было удобно?

— Никогда, — резко сказал он. — Ты думаешь, я бы сейчас здесь сидел, если бы всё это было игрой?

Он говорил искренне. Я это чувствовала. И от этого было ещё хуже. Ещё больнее.

Я повернулась ко второму.

— А ты?

Отец молчал. Лицо каменное. Ни капли раскаяния. Ни тепла.

— Почему? Почему я узнала обо всем только  в тот момент, когда кто-то стрелял в меня?

— Я не мог позволить, чтобы кто-то знал, что ты моя дочь...

— Тогда зачем ты появился сейчас?

Он на секунду опустил глаза. Впервые — как человек.

— Потому что ты почти умерла. И я не мог остаться в тени.

Я хотела закричать. Швырнуть в них подушкой, всем, что под руку попадётся. Хотела, но не смогла. Я была слишком вымотана. И слишком наполнена страхом за тех, кто теперь жил внутри меня.

— Выйдите, — прошептала я.

— Амелия... — начал Влад.

— Выйдите. Оба. Сейчас.

Они переглянулись. И, на удивление, подчинились. Влад последний задержал взгляд — полон боли, вины и любви. А потом ушёл.

Я осталась одна. И только тогда позволила себе расплакаться.

Не потому что слаба. А потому что устала быть сильной.

Я не помню, сколько времени пролежала в тишине. Слёзы высохли, щеки стянуло солью, а в висках стучало ровно и гулко — как метроном, отсчитывающий минуты до следующего удара.

Дверь отворилась негромко. Я не повернулась. Просто закрыла глаза.

— Уходи, Влад, — тихо сказала я.
— Это не Влад, — раздался мягкий, немного хрипловатый голос. Голос, который я когда-то слышала в детстве. — Можно мне сесть?

Я села сама, натянув плед повыше, прикрывая рану на ноге. Пульсация была едва ощутимой — всё остальное заглушала злость.

— Садись, — буркнула я.

Отец сел на краешек кресла. Не вальяжно, не с уверенностью человека, который привык командовать. Сейчас он выглядел просто... уставшим.
Старым.

— Мне жаль, — сказал он, глядя в пол. — Не за то, что я сделал. За то, что тебе пришлось в этом оказаться. Ты — не часть этой войны, Амелия. Ты не должна была быть. Я хотел оградить тебя от всего.

— Но ты не оградил, — перебила я. — Ты сделал меня её частью. Без моего согласия. Без права выбора.

Он молчал.

— Я всю жизнь не знала, кто ты. А сейчас тв ждёшь, что я просто приму это?

— Нет, — сказал он. — Я ничего не жду. Я просто хотел знать, что ты жива.

Я резко поднялась с кровати, ноги дрожали, и боль в бедре пронзила тело, но я стояла.
Я смотрела на человека, который по крови был мне ближе всех... и при этом казался чужим.

— Мои дети не узнают тебя, — холодно сказала я. — Никогда. Потому что ты — убийца. Потому что ты разрушил мою жизнь. Потому что я не прощу.

Он поднял глаза. И я впервые увидела в них не ледяное равнодушие, не власть. А боль. Глубокую, отцовскую.

— Я не прошу прощения, — произнёс он тихо. — Я просто рад, что ты будешь жить.

Он встал, поправил пиджак и пошёл к двери. На пороге задержался.

— Влад... он держал это в секрете. Долго. Думаю, потому что сам не понимал, как тебе сказать.

Я отвернулась. И он ушёл.

Прошло несколько минут — и вновь дверь приоткрылась.

— Это я, — тихо сказал Влад.
Я не ответила. Он вошёл, медленно подошёл и сел на пол рядом с кроватью, положив голову мне на колени, как ребёнок.
Я почувствовала, как дрожат его плечи.

— Я не мог иначе, — прошептал он. — Если бы я тогда рассказал тебе правду... я бы тебя потерял. А я уже тогда этого не выдержал бы.

Я молчала. Просто провела пальцами по его волосам.

Мы оба были в ловушке.

Я не знала, сколько мы так просидели. Просто гладила его по волосам — механично, без мыслей, как будто это движение могло зашить внутри меня всё, что рвалось и болело. А Влад молчал, прижавшись лбом к моим коленям, сжав мою ладонь в своих пальцах. Он тоже был тишиной.

— Я больше не знаю, кому верить, Влад, — прошептала я. — Даже тебе.
— Я знаю.
— И мне страшно.
— Мне тоже.

Он поднял голову и посмотрел на меня снизу вверх, и впервые за всё время в его взгляде не было ни власти, ни маски, ни привычной твёрдости. Только боль и страх. Такой же, как у меня.

— Я сделаю всё, чтобы ты больше никогда не чувствовала себя так, — тихо сказал он. — Даже если мне придётся разрушить всё, что я строил. Всё.

Я не знала, что ответить. Но, кажется, он не ждал слов. Он просто хотел быть рядом.

— Пойдём со мной, — сказал он, вставая. — Я кое-что тебе покажу.

Я моргнула, немного удивлённо, но послушно поднялась. Опираясь на него, прошла через коридор. Влад помог, даже не глядя — будто чувствовал каждый мой шаг.

Он открыл дверь.

В комнате пахло деревом, новой мебелью и тонкими ванильными свечами. У стены стоял крошечный белый комод. Миниатюрная кроватка. Над ней — мобиль с лунами и звёздами.

— Я... — я ахнула. — Это...
— Я начал это делать ещё в Италии, когда понял. Просто... на всякий случай. Я не знал, как тебе сказать. Но я мечтал, чтобы ты когда-нибудь сама захотела сюда войти.

Я прошла вглубь комнаты, погладила бортик кроватки.

— Они будут в безопасности, Амелия. Клянусь.

— Только если ты больше не будешь мне лгать.
— Никогда. Ни слова.

— И если ты дашь мне защитить себя самой. И тебя тоже.

— Ты уже спасла меня, — произнёс он. — Я только теперь это понимаю.

Я обернулась. Его глаза были влажными.

— Влад.

— Да?

— Я хочу, чтобы они знали своего отца. Но не Феникса. Влада. Мужчину, который учит играть на рояле и поможет с уроками, потому что знает все на свете.

Он молча кивнул. А потом подошёл и крепко обнял меня, прижав к себе, так бережно, как будто боялся сломать.

И в тот момент мне стало ясно: впереди — ещё будет боль, и страх, и, возможно, предательства. Но прямо сейчас у нас было нечто настоящее.

И, возможно, именно этого было достаточно.