Феникс [Vlad Kuertov]

Официант принёс пасту — свежую, пахнущую базиликом и чесноком, с тонкой стружкой пармезана сверху. Влад взял вилку и, как обычно, ел с ленивой грацией человека, который всегда держит себя под контролем. Я, в отличие от него, аккуратничать не собиралась. Было вкусно. Безумно вкусно.

— Вот ты сидишь тут, — сказала я, мотая пасту на вилку, — такой весь итальянский дон. И даже не подозреваешь, как много в тебе от мафиози из фильмов.

Он приподнял бровь, не отрываясь от тарелки.

— А ты, Амелия, даже не подозреваешь, как близка к истине.

Я замерла. Он усмехнулся — спокойно, в своей манере, как будто сказал что-то совсем неважное.

— Шучу, — добавил он через паузу, подмигнув. — Или нет. Кто знает?

— Влад...

— Да?

— Ты иногда шутишь так, что я начинаю составлять в голове завещание.

— Ты художница. Нарисуешь и завещание. Красивое. В пастельных тонах.

Я прыснула в бокал, чуть не захлебнувшись вином.
Он отодвинул свою тарелку, наклонился вперёд, и теперь смотрел прямо на меня. Взгляд — цепкий, изучающий.

— А ты ведь не отдыхаешь, правда? Даже здесь. Не отпускаешь всё это — расследование, статью... меня.

Я чуть подалась назад, снова взяла бокал, чтобы занять руки.

— Нет, не отпускаю. Потому что ты опасный человек, Влад. Красивый, да. Харизматичный, да. Но я всё ещё не знаю, кто ты на самом деле. И до тех пор, пока не узнаю — я не успокоюсь.

— Даже если тебе не понравится ответ?

Я посмотрела на него. Медленно. Холодно. Сдержанно.

— Особенно если не понравится. Потому что тогда я стану слишком уязвимой.

Он кивнул, почти невесомо. И в этот момент, несмотря на весь вечер, несмотря на свечи, на вино, на почти-улыбки — между нами снова возникло напряжение. Не то, что разрушает. А то, что ждёт, когда ты ошибёшься первым.

— Ладно, — сказал он, резко сменив тему, — расскажи мне хоть что-то без двойного дна. Что ты любишь?

Я нахмурилась.

— Конкретнее.

— Хорошо. Еда?

— Шоколад. Горький. Без всяких орехов и наполнителей.

— Музыка?

— Джаз. Поздний. Такой, чтобы слушать под дождём с окнами нараспашку.

— Фильмы?

— Те, где все умирают в конце. Чтобы настроение соответствовало реальности.

Он усмехнулся, чуть откинувшись на спинку кресла.

— Звучит как свидание мечты.

Я поднесла бокал к губам и спокойно ответила:

— Это не свидание, Влад. Это прикрытие.

— Для чего?

— Для всего, что ты скрываешь.

И вот в эту секунду его лицо, на долю мгновения, стало другим. Настоящим. Без маски. Почти усталым. Почти печальным.

Но он тут же спрятал его обратно — за фирменной полуулыбкой и голосом, от которого мне тошно и хорошо одновременно.

— Тогда давай выпьем за удачное прикрытие.

Я кивнула.

— За него.

И бокалы звякнули — негромко, но ощутимо.

Почти как предупреждение.
Влад поднял бокал, его глаза блеснули в полумраке ресторана. Я видела в них что-то, что редко показывал — что-то настоящего и необъяснимого, словно приглашение в мир, который он тщательно скрывал.

— Знаешь, — начал он, медленно делая глоток, — иногда я думаю, что ты единственный человек, который меня понимает.

Я посмотрела на него, не ожидая таких слов, и в голове сразу же выстроился список причин, почему не стоит этому верить.

— Почему? — спросила я, стараясь не выдать волнения.

Он улыбнулся, но взгляд оставался серьёзным.

— Потому что ты не боишься задавать неудобные вопросы и не прячешься за словами. Ты настоящая.

В эту минуту в зале зазвучала тихая музыка, словно специально подобранная под этот момент.

— Влад, — сказала я, чуть приподняв бровь, — это либо комплимент, либо начало очередной игры.

Он не ответил сразу. Вместо этого, посмотрел на меня с лёгкой иронией.

— Почему нельзя и то, и другое?

Мы оба засмеялись — лёгкий смех, который казался таким чуждым в нашей странной, переплетённой реальности.

Теплый свет свечей отбрасывал мягкие отблески на стеклянную поверхность бокалов. За пределами ресторана шумел город, но здесь было спокойно.

Влад что-то рассказывал — о винтажных автомобилях, кажется, или о шеф-поваре, у которого они однажды ужинали с Ильей — но я слушала его вполуха, наблюдая за тем, как он держит вилку, как хмурится, когда вспоминает что-то серьёзное, как вдруг замолкает и просто смотрит на меня. Долго. Внимательно. Словно я — головоломка, которую он никак не может сложить.

— Ты не съела десерт, — сказал он.

— Прости, — я отодвинула тарелку. — Просто... вкусно, правда. Но я уже не голодна.

Он кивнул, не настаивая. Только взял бокал, сделал глоток и, не отводя взгляда, произнёс:

— Скажи честно, Амелия. Ты всё ещё злишься?

Я чуть наклонила голову.

— Ты имеешь в виду — злюсь ли я за то, что ты втянул меня в какую-то непонятную игру, в которой ничего не объясняешь, но при этом постоянно таскаешь за собой, как карманную драму?

Он фыркнул.

— Карманную драму — это сильно.

— Я просто уточняю, на что именно мне стоит злиться, потому что список, честно говоря, длинноват.

Влад вздохнул, откинулся на спинку стула.

— Я не могу всё рассказать. Пока. Но это не значит, что я не хочу, чтобы ты была рядом.

— Хочешь — и не рассказываешь. Как удобно, — я склонила голову к плечу, глядя на него с лёгкой усмешкой. — Слушай, может, ты ещё мне пароль от моего же ноутбука поставишь, пока я не «достойна» доверия?

Он медленно поставил бокал.

— Я просто... боюсь. За тебя. За то, что может быть, если ты узнаешь больше, чем надо.

— А ты решил, что знаешь, сколько мне надо? — в голосе не было ни крика, ни обиды. Только усталость. Ироничная, взрослая. — Влад, ты не можешь держать меня рядом и при этом пытаться спрятать от всего. Это не забота. Это клетка.

Мы молчали. Несколько долгих секунд — под звон посуды на кухне, под музыку, едва доносящуюся из динамиков, под шорох волн за стеклом.

Потом Влад тихо сказал:

— Хорошо. Без клеток.

— Без секретов, — добавила я.

Он кивнул. Медленно. Неуверенно.

— Насколько сможешь, — уточнила я. — Потому что я всё равно всё узнаю. Это же я.

Он усмехнулся. И в его улыбке было что-то искреннее, живое.

— Да, чёрт возьми, именно в этом и беда.

Я подняла бокал и сделала маленький глоток.

— За беду, — сказала я. — Которая не даёт тебе ни минуты покоя.

Он поднял свой бокал.

— И за упрямую журналистку, которая не умеет отпускать.

Мы чокнулись. И, может быть, в этот короткий миг — мы действительно были просто двумя людьми. Не заложницей и охранником. Не манипулятором и разоблачителем. Просто — мы.