Феникс [Vlad Kuertov]

Следующие две недели прошли будто в замедленном времени. Слишком тихо. Слишком размеренно — как будто кто-то нажал «паузу» на всём, что кипело внутри меня.

Я рисовала. Почти каждый день — то на холсте, то в блокноте. Иногда просто черкала линии, будто вычерпывала из головы лишние мысли. Иногда выходило что-то настоящее, что-то живое — и это пугало. Потому что в каждом рисунке была тень. Его тень.

Я плавала в бассейне. Подолгу, пока тело не уставало настолько, что переставало трястись от накопленного напряжения. Под водой было безопасно — там нельзя было говорить, и я будто пряталась от разговоров, от ответов, от самой себя.

Вечерами я нарезала себе фрукты. Принципиально — сама. Руки помнили, как резать ровно, почти машинально. Сначала это было просто упрямство. Потом — привычка. И почти каждый раз я оставляла рядом ещё одну тарелку. Не задумываясь. Не специально.

Для него.

Я не знала, ел он их или нет. Я не спрашивала. И он ничего не говорил. Просто... находила утром пустую тарелку на кухонной стойке. Как будто он знал. Как будто принимал.

Мы почти не разговаривали. Он не лез — ни с объяснениями, ни с оправданиями. А я не давала поводов.
Злость была ещё слишком свежей. Не буря, нет. Скорее — лёд. Толстый, плотный, холодный. Я не кричала. Просто смотрела сквозь него.

Иногда я чувствовала его взгляд. Когда проходила мимо. Когда садилась на террасе с блокнотом. Когда выходила из бассейна и быстро, не оборачиваясь, шла в спальню. Он не приближался. Только смотрел.

Как будто ждал, когда я позволю себе простить. Или — сломаться.

Но ни того, ни другого не случилось. Пока.

Когда я не рисовала — писала. Мысленно, на бумаге, на экране телефона. Писала обрывками, кусками, отрывками мыслей. Иногда — в дневник, иногда — в черновик статьи, которой ещё не существовало, но которая, я знала, однажды появится.

Я собирала всё. Любую деталь, каждую странность. Холодные взгляды людей в доме, охрана, которая всегда знала, где я, даже когда я не знала сама. Слова, сказанные между делом. Намёки. Маршруты машин, имена, фамилии, случайно подслушанные разговоры, даже названия вин на полках — всё могло оказаться частью мозаики.

У меня была отдельная тетрадь, спрятанная между двумя холстами. В ней — пометки, наброски, схемы.
Склад. Кто выдал адрес?
Зачем охрана на частной вечеринке, где только свои?
Феникс. Что за фонд? Почему имя всплывает в контрактах с логистикой?
Илья — знает. Почему молчит?

Это была не просто статья. Это был якорь. Напоминание, зачем я здесь. Кто я есть. И почему мне нельзя позволить себе забыться.

Я писала не для того, чтобы всё разрушить. Я писала, чтобы вытащить правду из-под всего этого лоска. Из-под дорогих интерьеров, мягких пледов и бережных взглядов. Чтобы не позволить себе поверить, что в этом доме есть место для честности.

Потому что я знала: он врёт. Не напрямую. Не словами. Но каждое его молчание — это тоже ложь.
И когда правда выйдет наружу, я должна быть готова.

В один из вечеров, когда я как раз заканчивала очередной набросок — кривоватый силуэт какого-то вымышленного города, будто сон, в котором я никогда не была, — дверь в спальню открылась без стука.

Я обернулась — на пороге стоял Влад. Он закатил чемодан с усталым, но почему-то довольным выражением лица.

— Это что, намёк, что меня выселяют? — спросила я, скрестив руки.

Он усмехнулся и подошёл ближе, опершись плечом о дверной косяк.

— Завтра... мы вылетаем в Италию.

Я уставилась на него. Морганула.

— В смысле? — спросила я, не веря ни одному слову.

— В смысле, летим все вместе. Я, ты, парни и девочки. Считай, что это... отпуск. Или путешествие по случаю нашей помолвки, — добавил он с тем самым выражением, которое у него появляется, когда он делает что-то намеренно раздражающе-спокойно.

Я прищурилась.

— Ты сейчас издеваешься?

— Совсем нет, — отозвался он, абсолютно серьёзно. — Каролина в восторге, Кира пакует чемодан, Аня ищет отель с тремя бассейнами, и я не уверен, что Кая вообще поняла, куда мы летим, но она уже заказала себе новый купальник. Так что, Амелия, тебе остаётся только решить — ты берёшь пастельные платья или драматично чёрные, чтобы гармонировать с тосканскими пейзажами?

Я медленно опустилась на подушку, чувствуя, как мир снова уходит из-под ног.

— Это официально худший тайминг для поездки в Италию, — пробормотала я.

Он улыбнулся — тот редкий, почти искренний, спокойный взгляд.

— А может, наоборот, лучший. Кто знает, что с нами будет, когда мы вернёмся.

Я глянула на чемодан у стены — аккуратно упакованный, запечатанный, с блестящими бирками на ручках. В этом была его суть — всегда иметь контроль, знать, что, когда и как.

— Дай угадаю...Ты уже всё собрал? — спросила я, усаживаясь на край кровати.

Он кивнул, не отрывая взгляда от меня.

— Конечно. Там всё, что нам нужно — одежда, документы, зарядки, лекарства, даже твои карандаши и бумага для рисования.

Я прищурилась, не сразу веря.

— Даже мои карандаши?

— Даже твои карандаши, — улыбнулся он. — Я проследил, чтобы все было на месте.

Я вздохнула — это была смесь раздражения и удивления.

— Во сколько вылет?

— Завтра ровно в 9 вечера, — подтвердил он.

Я встала, подошла к окну и посмотрела на вечерний сад, который уже начинал зажигать огни. В голове крутились мысли — Италия, девочки, отпуск... И всё это под его контролем.

— Значит, всё решено, — сказала я тихо. — Мне остаётся только надеяться, что это путешествие не превратится в очередную игру.

Влад подошёл и, не сдерживая улыбки, мягко сказал:

— Ты слишком много думаешь. Просто собирайся. Время покажет, кто прав.

Я повернулась к нему, и на долю секунды между нами проскочило то неуловимое напряжение — смесь вызова и доверия.

Влад уже почти вышел из комнаты, когда я остановила его одним взглядом.

— Я надеюсь, у нас раздельные номера? — спросила я.

Он повернулся, не спеша, с привычной уверенностью и ответил:

— Даже не надейся. — Его глаза блестели. — Но, чтобы ты не расстраивалась, в номере две комнаты.

Я скрестила руки на груди.

— Отлично...

Влад усмехнулся, покачал головой и вышел из комнаты, оставив меня стоять с этой странной смесью раздражения и ожидания.