Голос сильнее моря: На грани воссоединения.
А мелодия... она становилась всё сильнее, усыпляющая и манящая, туманящая мой рассудок. Мне хотелось просто подойти ближе, забыть обо всём на свете и раствориться в этом звуке. В какой-то момент я даже подумала, что вижу на рифе знакомые лица, зовущие меня к себе, обещающие покой и безопасность. После всего, что я пережила – жажды, голода, борьбы с миражами – я была так уязвима, так измотана. Моё тело и разум были готовы сдаться. Я чувствовала непреодолимое желание заснуть, отпустить штурвал, забыть о своей цели, о маме, о храме воспоминаний.
Но тут... сквозь этот туман в моей голове пробились какие-то отрывки. Мамины рассказы о "поющих рифах", об "обманах моря", которые убаюкивали моряков и вели их корабли к гибели. Я помнила, как она говорила, что иногда лучше самому создавать шум, чем поддаться чужому.
Из последних сил я начала петь. Громко, диссонирующе, всё, что приходило на ум – старые колыбельные, детские песенки, даже бессмысленные слова. Я била кулаком по борту корабля, создавая какой-то ритм, что угодно, лишь бы заглушить этот обольстительный зов. Это было изнурительно. Моё горло болело, а руки дрожали, но мне удалось. Хоть и с трудом, но я смогла отчасти пересилить эту музыку.
Когда мой разум хоть немного прояснился, я сосредоточилась на визуальных ориентирах. Мелодия была сильной, но я могла видеть. Я выбрала самый высокий, самый уродливый пик рифа и решила обойти его по максимально большой дуге, держась подальше от этой смертельной песни.
Именно тогда, когда веки слипались, а тело почти отказывалось слушаться, в моей голове возникла ясная мысль: Мой отец,которого я не знаю.Моя мама. Цель моего путешествия. Я не могла сдаться сейчас, когда была так близка. Эта мысль стала единственной силой, что заставила меня бороться. Я вырвала руль из застывших рук и, пошатываясь, начала медленно, но верно обходить проклятый риф. Каждый метр давался с невероятным трудом, но я отдалялась прочь от манящей, но смертельно опасной мелодии. Я была на грани, но выстояла.
С каждым днём мне было всё сложнее и сложнее. Как я и говорила ранее, мне кажется, что я зря всё это затеяла, но когда шли дни, то казалось, что я словно начала привыкать ко всему. Сколько опасностей я уже преодолела? Даже не понимаю как, если я мало что знаю о море и нюансах плавания. Я чувствую, что уже смирилась с происходящим за столько времени... Это больше не казалось каким-то ужасом, скорее новой, хоть и безумной, реальностью. Я научилась читать небо, различать шепот ветра и даже понимать настроение волн.
Мои руки, раньше привыкшие к перу и книгам, теперь покрылись мозолями от верёвок. Я больше не плакала, когда корабль подбрасывало на гребнях волн, и не вздрагивала от каждого скрипа. Страх не исчез полностью, но он сменился осторожностью и каким-то странным уважением к этой бескрайней стихии. Море стало моим учителем, суровым и беспощадным, но оно давало мне уроки, которые не найти ни в одной книге. Я научилась завязывать узлы, чинить мелкие повреждения, экономить воду и еду.
Каждое утро, глядя на бескрайний горизонт, я не чувствовала себя обречённой.
Скорее, во мне росла какая-то тихая уверенность, что я справлюсь. Я должна справиться. Ведь именно здесь, в этом огромном, непредсказуемом мире, я искала ответы.
.
.
(от лица Аделаиды)
.
.
Мы всё же прорвались в море, разыскивая моего ребёнка, только вот, плавая, мы не могли и следа её увидеть. Я очень сильно переживала за неё и молилась, чтобы она была жива. Казалось, что мой смысл жизни потерян, и мне было больно на сердце, на душе... Как бы я хотела её вновь увидеть, обнять... Но что поделаешь? Единственное, что мне приходилось – это стараться верить в лучшее. Только вот проблема в том, что мне даётся нелегко верить в лучшее, когда в голове столько плохих мыслей о том, что могло с ней случиться.
Сколько всего водится в море, сколько там всяких существ, которых в своё время я видела своими глазами и боролась с ними вместе с Себастьяном и остальной командой. Сейчас они пытаются меня успокаивать, убеждая в том, что, может быть, мой ребёнок жив? Я очень хочу в это верить и надеяться. Чаще всего со мной рядом находился Себастьян, как будто он лучше всех понимал, как мне плохо.
Его рука иногда ложилась на моё плечо, и в этом простом жесте было больше утешения, чем во всех словах, которые команда пыталась произнести. Я отворачивалась от их жалостливых взглядов, от их попыток убедить меня, что "всё будет хорошо", потому что эти слова казались пустыми и бессмысленными. Мой взгляд был прикован к бескрайним просторам океана, я вглядывалась в каждую волну, каждый блик солнечного света на воде, в каждую тень, надеясь увидеть хоть что-то, что напомнит о ней, о моей маленькой.
Сердце отчаянно сжималось с каждым пролетающим мгновением, а разум рисовал самые ужасные картины: холодные глубины, хищные тени, одиночество... И вдруг, на самом горизонте, там, где небо сливалось с водой в бледной синеве, показалось что-то... едва заметное. Нечто, что могло быть просто игрой света, далёким островом, миражом, порождённым моим отчаянием, но внутри меня вспыхнула крошечная, но такая яркая искра надежды. Она была слабой, трепещущей, но она была! "Себастьян!" – выдохнула я, голос сорвался на шёпот, указывая дрожащей рукой в ту сторону.
Он проследил за моим взглядом, и я увидела, как его брови сошлись на переносице, когда он тоже попытался сфокусироваться. Это могла быть всего лишь иллюзия, но эта крупица возможности заставила кровь быстрее заструиться в жилах, вытесняя липкий холод отчаяния. В этот миг я поняла, что не остановлюсь, пока не узнаю, что там, на горизонте.
Позже вечером я сидела у себя в каюте, всё ещё расстроенная, иначе, конечно, быть не может. Через какое-то время кто-то постучался, я дала разрешение войти. Это был Себастьян, который спрашивал о моём самочувствии, но даже без моего ответа он понял, что я всё ещё обеспокоена. Не продолжая задавать вопросы, он молча подсел ко мне, а через несколько минут обнял, прижав к себе...