part ¹⁵
День выдался омерзительным, в частности из-за меня. Фраза Кианы, следующая в моих фантазиях, казалась мне более реальной, чем обычно, потому что я не удивился бы, услышав от нее слова, что я не заслуживаю любви и умру, как моя семья.
Нет, она не могла так сказать, даже если я этого заслуживаю. Даже если я убью сотни человек на ее глазах — я не мог представить ее такой. Тогда кто из нас более странный? Ты не можешь ничего утверждать, Номер Пять.
К сожалению или к счастью, я почти не чувствовал себя частью Академии. Я перестал — еще лет десять назад, хотя пытался спасти семью. Сейчас я задумываюсь, нужно ли мне это вообще?
Невыносимое солнце пекло мне голову, и я почти варился в этой одежде, идя в сторону парковки. Разбитый асфальт отвлекал меня от посторонних звуков, и я снова поник в мыслях. Но резкий, грубый голос заставил меня обернуться.
На крыше небольшого дома в пять этажей стоял парень — на вид довольно молод и, видимо, глуп, раз намеренно стоит на краю, держась за тонкие поручни. Через несколько секунд все больше прохожих останавливались, но не загораживали место, где бы он мог упасть.
Женщина лет сорока начала охать и хвататься за голову, когда тот, будто провоцируя, шатался вперед. Почти не отличишь от показухи, но это было бы еще тупее, чем настоящая попытка самоубийства.
— Парень, слезай, живо! — голос старика раздался передо мной, пока я все ближе подходил к месту скопления. — О матери подумай, слезай, я помогу тебе!
Похоже, седой мужчина был знаком с ним, но обращение без имени заставило меня сомневаться.
Я думал, что этот цирк продлится долго, пока не приедет полиция, но стоило мне повернуть голову, как женские крики прервались глухим ударом о землю.
Тело приземлилось ровно по траектории, где я и рассчитал.
Поза парня была слишком омерзительной: рука сломана так, что плечо почти свернулось внутрь, а ноги валялись неестественно, как тряпичная кукла. Я не хотел рассматривать это ближе, но заметил, как левый глаз парня вытек из-за бокового столкновения.
Разворачиваясь, я уже слышал звук сирены — как всегда, вовремя. Тишина после падения казалась мне более оглушительной, нежели крики. Меня начинало тошнить.
Ускоряя шаг, я замечал странные взгляды прохожих. С каждым вдохом воздух казался мне все более тошнотворным, и я, забегая за угол серого здания, блевал на траву. Давление казалось таким сильным, что еще чуть-чуть — и я задохнусь в собственной рвоте.
Я кашлял, пытаясь освободить горло от остатков, тем самым заставляя себя еще раз вырвать. Это невыносимо. У меня почти не получалось здраво мыслить. Меня тошнит еще раз — и я падаю где-то недалеко, хватая ртом воздух.
Рукава мокрые от попыток исправить внешний вид, а горло жжет от желудочной кислоты. Я же ничего не ел. Что, мать твою, происходит?
Неожиданно в голову приходит мысль, что-то происходит с Кианой... Но я не могу сообразить, что моя интуиция пытается сказать мне. Я думаю, что хуже угрозы, чем я, она не сможет отыскать, но тревога где-то в желудке не дает мне покоя.
Как я мог так грубо зажать ей горло? Я же почти пытался задушить ее. Что со мной не так?
Меня смущал не факт жестокости, а факт, что он не был необходим — к простой девушке, которая пытается помочь мне и выглядит как ходячая сладкая вата.
Я просто не понимаю, почему мое сознание теряется, когда я вижу ее. Почему я проявляю такое отношение к ней? И самое главное, почему она продолжает прощать меня, будто ничего и не происходило?
Подходя к маленькому магазину, я заметил, что мои пальцы неестественно трясутся.
«Мальборо» — сигареты, которые, казалось, сейчас сожгут мне горло, оказались слабыми. Я и забыл, что это две тысячи пятый год. Совсем запутался в этих годах.
Я стоял, опершись о стену с видом на почти пустую парковку, и воображал, как мы с Кианой играем в салки. Где я, счастливый и чувствующий огромную свободу от ответственности — бегал за ней, пока она хохотала, как ребенок.
Этот высокий, иногда писклявый голос заставил меня улыбаться как дурака, пока проезжающая машина не отвлекла меня. Я бы уже начал курить фильтр.
Солнце село так быстро — я уже потерял счет времени. Но я был не против попасть под раскат грома. Мне был необходим свежий, прохладный воздух.
Чертя очередные формулы на стене в спальне, я задавался вопросом: где сейчас Комиссия? Я понял, что переместился не туда, но меня смущало, что у меня было официальное прошлое, о котором я не помнил.
Хотя не утерян факт, что, возможно, мою семью разбросало в разные года, а я сижу тут без сил. Но если это так — они бы существовали тут. А их нет.
Мне даже не к кому обратиться, потому что Комиссию времени или Куратора я больше не видел.
И действительно, единственный раз, когда моя сила проявилась — были сильные эмоции рядом с Кианой. Это совсем не вязалось с логикой. Может, она действует как тот чемодан? Черт, какой маразм...
Все же мысль о Киане не давала мне покоя, и я, оставив муляж на кровати, сбежал через окно — просто чтобы убедиться. Если я ошибаюсь, то ничего не потеряю с этого.
Только вот мне все равно нужно налаживать с ней контакт, а я не знаю как.
Свет желтых фонарей освещал улицы, от чего все казалось осенним. Я купил персикового сока — видел, как она любит его особенно.
Войдя в подъезд, мой желудок сжался, хоть проблем с этим не было. Воздух стоял резкий и тяжелый — будто какое-то животное подохло, замурованное в стенах.
Я застыл, услышав ее голос. Она шагала не одна…
Быстрыми, широкими шагами я поднялся на этаж выше ее, но она все равно поднималась дальше. Теперь я слышу мужской голос.
— ...ты же знаешь, найдутся люди, которые назовут твои слова богохульством.
— Это так. Потому что люди думают, что Бог проявляется только одним определенным образом, и это очень опасное представление, — голос Кианы казался таким спокойным и доверчивым, что мне стало не по себе.
Я не мог посмотреть, с кем она говорила, но парень явно был молодым. И она, по всей видимости, поднималась к нему домой. Мой напряженный вид давал о себе знать, я надеялся, что она не зайдет к нему.
Но надежда умерла, когда звук захлопнувшейся двери разнесся по подъезду. Будто они куда-то торопились.
Тихим шагом я оперся о дверь, и, к счастью, я прекрасно слышал их разговор.
— Ты уже понимаешь, что оно не позволяет видеть тебе Бога повсюду. Если ты будешь думать, что Бог выглядит только так и не иначе, или его можно услышать только так, — ты будешь смотреть мимо Него днем и ночью. Бог есть и в печали, и в радости.
Киана снова затрагивала свои тирады о вере, а я пытался уловить ее интонацию, чтобы понять, что между ними.
— Однажды я написал небольшой стих о Боге.
— Думаю, это был бы неплохой стих. Ты никому не показывал его, верно? — голос стал тише.
— Ох, мне казалось, что он богохульный. Или, по меньшей мере, был ужасно не почтительным.
— С чего ты взял, что Бог — это только почтительность? Он — это горячее и холодное, левое и правое, почтительность и непочтительность. Не думаешь ли ты, что Бог не умеет смеяться? И ты решил, что у Него отсутствует чувство юмора? Не думаешь ли ты, что юмор создал кто-то другой? Ничто не существует, ничто — без причины, понятой и одобренной Богом.
— А как насчет того зла, который творит сам человек? — Слишком уж интимным мне казался голос этого выродка. А в голове я уже представлял, как он все ближе подсаживается к ней.
Хотя, парень говорит о Боге. Может, все не так плохо?
Да кого я обманываю.
— Зло — это то, что вы зовете злом. Но даже Он это любит, поскольку только через то, что вы зовете злом, вы можете познать добро. Он не любит горячее больше, чем холодное, высокое больше, чем низкое, левое больше, чем правое. Это все относительно. Это все — часть того, что есть.
Мне стало безумно тоскливо от осознания, что она делится с кем-то таким личным. И делает она это так спокойно и нежно.
Я не хотел делить ее голос. Даже с этим верующим ублюдком.
— …А как еще ты сможешь исцелить свою душу? Естественно, реального дьявола не существует, но я отвечаю тебе в контексте твоей метафоры. Исцеление — это процесс принятия всего, а затем выбора наилучшего. Ты не можешь выбрать быть Богом, если больше не из чего выбирать.
— Эй, эй! Я не говорил о таком выборе — быть Богом... — парень занервничал.
— Самое высокое чувство — это любовь, не так ли?
— Думаю, да.
— А можешь ли ты найти лучшее описание Бога?
— Нет, не могу.
— Твоя душа ищет высокого чувства. Она стремится пережить, то есть быть любовью. Конечно же, ты стремишься быть Богом. Чего еще, как ты думаешь, ты бы мог желать? — Киана рассмеялась, а я зажмурил глаза и сильнее прижался к двери.
— Никогда не думал об этом вот таким вот образом. Все это кажется каким-то богохульным, что ли.
— То есть в желании быть дьяволом ты не находишь ничего богохульного? Да, Алекс?
Алекс.
Удивительно, ведь я думал, что Киана не имеет друзей или близких знакомых. Таких близких, к которым можно разгуливать по ночам.
Моя челюсть сжалась, а я пытался слушать дальше.
— Нет, погоди минутку! Кто же это хочет, быть дьяволом?
— Алекс, люди создали религии, которые учат людей тому, что они рождены во грехе. И все это — чтобы убедить себя в том, что вы злы. Но если я скажу тебе, что люди рождены от Бога, что они все истинные Боги и Богини от рождения, то вы отвергнете мои слова.
Действительно. Только один из тысячи не отверг бы такое заявление. Эта правда в какой-то степени имеет смысл...
— Ну что, если я буду действовать по-другому? Так, как ты говоришь.
Киана выдохнула.
— Ты будешь жить так, как жил Будда, как жил Иисус, как жил каждый святой, которого люди когда-либо почитали. Но, как бывало почти со всеми святыми, люди не поймут тебя. И когда ты попытаешься объяснить им свое чувство умиротворения, свою радость жизни, свой внутренний экстаз — они будут слушать твои слова, но не услышат их.
Повторяя твои слова, они будут добавлять к ним свои собственные. Они будут удивляться тому, как ты можешь обладать тем, что они не могут найти. И потом они начнут завидовать.
Скоро зависть перейдет в ярость. И в злости своей они постараются убедить тебя, что это ты не понимаешь Бога. Если им не удастся разлучить тебя с твоей радостью, они постараются причинить тебе вред — так велика будет их ярость. И когда ты ответишь им, что это не имеет значения, что даже смерть не сможет прервать твою радость или изменить твою истину, они наверняка убьют тебя.
И затем, когда они увидят, с каким миром ты принял смерть, они назовут тебя святым и снова полюбят.
Ибо такова человеческая природа — любить, затем разрушать, а затем снова любить то, что они ценят больше всего.
Минутная тишина казалась оглушительной. Слова Кианы впервые задели меня.
Но она говорит это не мне...
— Но почему? Почему люди это делают? — Было слышно, как Алекс теряется в догадках.
— Мы можем поговорить об этом чуть позже, Алекс. Мне уже пора.
— Погоди, я думал, ты останешься у меня.
Ему сильно везет, что я не хочу убить его при ней. Я не собирался. Но уже представлял, как выбиваю из него всю дурь.
— Спасибо, что пригласил, но я не могу, прости. Мы можем встретиться на днях, хорошо? — шаги приближались ко мне, но я не отходил.
— Хорошо. Спасибо, что пришла. Я даже забыл про чай... — он засмеялся, и я услышал шуршание пакета. — Мы же ходили в магазин. Мне так неловко.
— Не беспокойся об этом. — голос у нее был мягкий, спокойный. Слишком. Вдруг я вспомнил такие же интонации у Грейс и Долорес, когда они пытались меня успокоить. Но у Кианы это звучало не как реакция, а как черта.
Я забыл об этом сразу, как услышал щелчок замка и быстро отпрянул, снова поднимаясь по лестнице.
— До встречи, Любовь!
Мать вашу... Любовь?
Какого хрена он называет ее так?
Они встречаются, и она врала мне?
Или он перегибает? Но тогда почему она молчит? Почему просто уходит вниз, как ни в чем не бывало?
Я не мог это оставить.
Мне нутро не позволяло.
Но сначала мне нужно было успокоиться. И достать кое-что.
Я вышел подышать. Но мозг не отпускал. Он твердил, что нельзя оставлять ее одну. Потому что я знал, они, блять, живут в одном подъезде. И сознание продолжало подкидывать образы, где эта мразь лапает ее, а потом они поднимаются вверх, чтобы потрахаться…
Тут я уже не соображал.