#любовьненависть | виолетта малышенко

Я подошла к раковинам, пустила холодную воду, погрузив в нее руки, и стала рассматривать себя в зеркале напротив, будто видела впервые.

И неожиданно сама себе понравилась.

Мне шел мятно-бирюзовый цвет платья, и его фасон тоже шел, делая какой-то воздушной и даже хрупкой.
Темные, глубокого каштанового цвета волосы были распрямлены и красиво собраны в высокую прическу.
Блестящие серьги и кольцо завершали изящный образ.

Я никогда не видела себя такой — с отлично подобранным макияжем, безупречным маникюром и в таком нежном платье.
И чувствовала себя двояко: одновременно во мне появились уверенность в себе и понимание, что это ненастоящая я.

Может быть, я просто должна дать себе время привыкнуть к самой себе?
А другим?
И могут ли видеть меня другие такой?
Какой они меня вообще видят?
Какой видит Виолетта?

Этот вопрос казался мне ужасно важным, и я, слегка намочив пылающие щеки и губы, на которых все еще оставалась водостойкая персиковая помада, размахивая туфлями, пошла обратно.

В какой-то момент я резко остановилась и, как робот, развернулась на девяносто градусов — заприметила лестницу в стороне, по которой медленно, держась за перила, поднималась Виолетта, небрежно закинув пиджак за плечо.

Меня она не заметила и вскоре скрылась из виду, на ходу ослабляя бабочку.
Я насторожилась и, забыв о своих мыслях, направилась следом за ней.
Зачем — и сама не знаю.

Неспешно поднялась по лестнице, не забыв приподнять край длинного платья, чтобы не запутаться в нем, и вышла на широкий балкон, с которого открывался отличный вид на реку, мерцающую огнями.
Дождь прошел, хотя воздух все еще оставался влажным, а небо сделалось задумчиво-синим, и кое-где — там, где таяли куски холодных облаков, — виднелись тусклые звезды.

Виолетта неподвижно стояла у самых перил, широких, как подоконник, и, облокотившись на них, смотрела вдаль. Пиджак висел рядом.
Я почему-то подумала, что у Малышенко очень красивый профиль.
Как же все-таки она выросла.

Подойти к ней и неожиданно обнять? И сказать: «Я прощаю тебя, дурачка. В честь выпускного».
Или прижаться щекой к ее спине, вдыхая аромат ее одеколона?
Или... уйти?
Нет, уйти я не могла.

И выбрала другой способ завязать беседу — спасибо тебе, пьяная голова.

— Бу! — беззвучно подкралась я к Виолетте и стукнула у нее над ухом каблуками туфель.

Она вздрогнула и резко обернулась, замахнувшись рукой, но вовремя ее опустила.

— Пипетка? Не делай так. Я могла ударить от неожиданности.
— Теперь, значит, девушек бьем?
— Нет, мог бы ударить чисто на автомате из-за испуга, — призналась она, разглядывая меня, и вдруг улыбнулась: так солнечно, что у меня потеплело на сердце. — Что ты здесь делаешь?
— Захотела подышать воздухом, нехорошо стало. — Я вернула ей улыбку, сдерживая себя, чтобы снова, словно невзначай, не коснуться ее плеча.

Интересно, а какая она без рубашки?
Боже, о чем я думаю?..

— Напилась? — Она приподняла бровь.
— Это ты напилась, — с достоинством отвечала я. — А я опрокинула пару рюмок.
— Водки? — Иронично приподнялась и вторая бровь.
— Спирта, — буркнула я и поинтересовалась: — А ты что здесь делаешь?
— У меня перерыв, — коротко ответила она.
— Перерыв-перерывчик? — Теперь настал мой черед играть бровями, между прочим, аккуратно выщипанным: приводя их в форму, я невольно плакала, проклиная всех тех, у кого брови нормальные. — Как говорится, между первой и второй перерывчик небольшой? Я имею в виду, первой и второй бутылкой бухла, — уточнила я занудно, ибо не питала пустых иллюзий, что Малышенко пьет только воду и газировку.
— У тебя лексикон, как у алкоголика со стажем, — поморщилась она.

Я философски пожала плечами.

— Какой есть. Серьезно, сколько ты выпила? И чего?
— А ты? — вопросом на вопрос ответила Вита.
— Три бокала нектара, — хихикнула я, зябко поджимая ноги: пол на балконе был холодным.

Виолетта это заметила, вдруг подхватила меня и посадила на край перил.
Сердце зазвенело, как хрустальный бокал, по которому ударили ножом. Звонко, тонко, настороженно.

Господи, какая она красивая, какая родная.
И голова кружится — то ли от алкоголя, то ли от нашей близости, то ли от высоты, которая никогда не внушала мне доверия.

— Не то чтобы я трусиха, но я боюсь высоты. Кажется, я сейчас упаду, — задумчиво поведала я.
— Не бойся, я буду тебя держать, — утешила Вита и положила мне руку на спину, чуть выше талии, будто и правда собралась меня ловить.

И снова мурашки. И сердцебиение.
Что ты со мной делаешь?..

— Точно? Я не хочу умирать молодой.
— Тут лететь-то два этажа, — отмахнулась она. Мол, зря переживаешь.
— Ну да, в твоем послужном списке такого нет, — согласно закивала я.
— Какого «такого», Вик? — не поняла Малышенко.
— Ты никогда не сбрасывала меня ниоткуда, — задумчиво ответила я, перебирая в голове многочисленные детские происшествия, когда Виолетка была прежней собой и доставала меня с особым удовольствием и упорством.
— Сбрасывала, — тотчас возразила она. — С забора. И осеклась, словно не хотела говорить об этом.
— Я не помню, — тепло улыбнулась я.

Но вовремя одернула саму себя.
А потом мысленно отругала — опять я пытаюсь уйти в эти детские воспоминания, забывая, что они — вода. Просачиваются между пальцами и уходят, и человек, с которым они связаны, тоже уходит. Течение жизни относит его в другую сторону.

Нет ни одной веревки, которая бы тянулась бесконечно долго, нет ни одного воспоминания, которое будет удерживать вместе так далеко разошедшихся людей, если один стоит на месте, а второй скрывается за горизонтом.

Какое-то время мы молчали.

И молчание, к моему удивлению, она нарушила первой:
— Что у тебя с этим уро... парнем... Как его, Павлик? — Вита потерла пальцем лоб. — В общем, с тем, который тебя мячом ударил.

А что у меня с ним?
Иногда он звал меня гулять — хоть убей, не пойму зачем, и сегодня мы танцевали. Мы танцевали, потому что он пригласил меня первым.
Но я ответила иначе, крайне расплывчато.

— Да так... А почему ты спрашиваешь?
— Может быть, теперь я ревную, — оскалилась Виолетта.
— Как-то странно ты ревнуешь. Если бы я была твоей девушкой, я бы твою ревность вообще не замечала.
— Ты вообще ничего не замечаешь. — Зеленые глаза внимательно смотрели на меня.

— Надеюсь, ты больше не встречаешься с мажориком?
— С Виктором? Нет, — рассмеялась я. — Я с ним и не встречалась.
— В смысле?
— В коромысле.
— Но ты же сама сказала, что он твой парень!
— У нас просто было... свидание, — покривила я душой. — А ты решила, что мы встречаемся.
— Даже так? А те двое других? Высокий смазливый тип, который плакал, и чувак-борец?
— Кайрат? — хихикнула я, вспомнив
Танькиного поклонника.
— Тебе виднее, как его зовут. Он двух моих знакомых слегка повредил.

Виолетта не отводила от меня пристального взгляда, и в этом взгляде мне хотелось раствориться.

— Они идиоты, — буркнула я. — и вообще, почему ты спрашиваешь о них?
— Мой знакомый работает баристой в кофейне неподалеку от школы. Он рассказал, что часто тебя видел с незнакомыми парнями.

Я, кажется, покраснела.
Боже. Как неловко-то!

— Ой, это просто моя сестра Танька мне так... парня искала, — нехотя призналась я.
— Нашла?
— Нет. Не нашла. А у тебя что с твоей душой? — спешно перевела я наш странный разговор на другую тему.
— С кем? — нахмурилась она, и я поняла, что сказала лишнее: повторила слова Юли из сообщения.

Одна — для постели.
Другая — для души.
Чертова Каролина. Муза, мать ее.

— С госпожой Громкоговорителем, говорю, встречаешься? — спросила я.
— Не знаю, — ответила она после некоторого раздумья.
— В смысле? — не поняла я.
— В коромысле, — передразнила меня Малышенко. — Просто у нас все сложно. Все время ругаемся. Я устала. И она тоже.
— Ничего, — вдруг погладила я ее по густым темным волосам. — Другую найдешь.

Она пожала плечами.

— У нее тоже сегодня выпускной?

Бессмысленный вопрос — выпускной
сегодня у всего города.

— Тоже.

Я задала ей еще несколько вопросов, но получила односложные ответы. Кажется, Клоунша внезапно перехотела разговаривать.

Ветер играл с легким подолом платья, то и дело норовя приподнять его, но я придерживала подол и смотрела на Виолетту.
Она в какой-то момент глянула на мои колени, а после уставилась на огни за рекой.

Тут мне вдруг показалось, что она сейчас возьмет и уйдет, забудет про свое обещание держать меня, как забыла о том, что раньше мы всегда были вместе, и я спешно сказала:
— Давай сделаем селфи?
И смущенно добавила:
— Выпускной как-никак.

Вита согласилась. И я вытащила из клатча, висевшего на плече, телефон.

— Итак, — сказала я, — улыбаемся! Черт, по пол-лица только видно.
Она вдруг села рядом, все так же обнимая меня — уже за талию:
— Если ты еще дальше отодвинешься, вообще ничего видно не будет!

Наши щеки соприкоснулись, и она помогла мне направить камеру на наши лица, а потом и сама завладела ею — руки-то у нее оказались длинными, не то что у меня.

Первые несколько снимков были неловкими, а потом мы разошлись, строили рожицы, подставляли друг другу рожки, улыбались.
Фотографии были не слишком хорошего качества — все-таки сказывался недостаток освещения, но нам это не мешало.

Внутри меня резвился мятный привольный ветер.
И на какое-то мгновение я забыла обо всем — о воспоминаниях, о неясной тревоге, засевшей в сердце, о том, что родители могут застукать меня в таком состоянии, о натертой коже на ногах... Забыла о том, что Клоунша меня раздражает, а то, что я не могу понять причину этого чувства, раздражает еще сильнее.

Вернулись ли мы в детство?
Я не знала.
Станем ли мы после этого нашего теплого разговора больше общаться — тоже.
Я знала лишь то, что здесь и сейчас, под звездами и на широких перилах, мне весело. И ей — тоже.

Может быть, я начинаю узнавать новую Виолетту Малышенко?
Но эта мысль мелькнула упавшей звездой и исчезла.

Мы продолжили.

Легкость в голове, легкость в сердце и в каждой вене — казалось, в них закачали вместе с кровью эликсир воздушной радости.

В какой-то момент я поцеловала ее в щеку — для фото, без какой-либо задней мысли, и тотчас почувствовала, как напряглись ее пальцы на моей талии.
А может, мне это почудилось?

— А что не в губы? — весело спросила она, и я даже не стала возмущаться.
Почему-то лишь коротко рассмеялась.
А потом, громко вздохнув, призналась:
— Я не умею целоваться, — новый смущенный вздох. — Представляешь, я кого-нибудь полюблю и даже не смогу с ним встречаться, потому что мне будет стыдно признаваться в этом!

Теперь настал ее черед смеяться, но это был не обидный смех, а добрый.
И в глазах Виолетты я прочитала не удивление, а скорее умиление.

— Правда никогда не целовалась? — на всякий случай уточнила она.
— Правда. Смешно, да?

Сейчас опять будет тонна шуточек на эту тему. Но Клоунша меня удивила.

— Нет. Это мило, — сообщила она, улыбаясь и глядя мне в глаза.
— Что в этом милого? — поинтересовалась я удивленно, потому как половина моих одноклассниц хвасталась не только поцелуями.

Но она проигнорировала мой вопрос.

— А почему ты никогда не целовалась?

Наверное, если бы я была в себе, я бы просто послала ее и заявила, что это не ее ума дело.
Однако сейчас, окутанная легкой алкогольной эйфорией и еще каким-то странным, почти невесомым обволакивающим нежным чувством, я просто пожала плечами.

— Так вышло, — сказала я тихо.
— Ты любила кого-то и хотела целовать только его?

Я хотела целовать тебя, дурачка.

— Я вообще никого не любила. Я, наверное, какая-то не такая.
— Девочка, — прошептала Вита и подула мне в лицо, — ты мне врешь.

По запястьям вверх, обвивая их, словно змея, пополз холод.
Что она имеет в виду?

— Я не вру.
— Ты целовалась, только не помнишь.

Ее голос был таким уверенным, что я даже засомневалась.

— Погоди, Малышенко, — я потерла лоб, — но ведь я впервые напиваюсь: если это так можно назвать. Как я могла тогда раньше целоваться, но забыть?
— Легко. Мы целовались с тобой, — заявила Виолетта и зачем-то заправила мне за ухо выбившуюся из прически прядь волос.
— Да-а-а? — весьма озадачилась я, пытаясь понять, что она имеет в виду. — Когда?
— Давно, — ответила она, и я поймала себя на мысли, что почему-то смотрю на ее губы.
— Ты уверена?
— На сто процентов, — кивнула Виолетта, сделала театральную паузу и продолжила бархатным глубоким голосом: — На сончасе ты поцеловала мою ногу.
— Бо-о-оже, — протянула я и на миг спрятала лицо в ладонях. — Ты до сих пор это помнишь! Но это не считается.

Легкости во мне становилось все больше, а сердце стучало все сильнее. И все больше хотелось коснуться человека, сидящего рядом со мной и удерживающего от падения вниз.
Свет от далекого яркого огня падал так, что образовал нимб вокруг ее темноволосой головы.
И глаза Виолетты казались в полутьме такими глубокими...

Когда-то в кафе я хотела близко увидеть ее глаза. И увидела.
Мне захотелось встретить с Виолеттой рассвет.

Я улыбнулась, а она вернула мне улыбку и вновь подняла телефон.

— Давай еще селфи, — сказала она и теперь уже сама коснулась губами моей щеки, делая фото уже на свой телефон.

Я замерла, а она провела губами по моим скулам, овевая их теплым дыханием.
В этом было столько странной, незнакомой нежности, что я не нашла в себе силы ее оттолкнуть.

Да и хотела ли?

Я повернулась к ней, и она коснулась своими губами моих — мимолетно, ласково, едва ощутимо. Словно до них дотронулись лепестки розы.
И сразу отстранилась, чтобы посмотреть, как получилось селфи.

— Ты закрыла глаза! — возмутилась она.
— Переделываем? — спросила я, чувствуя мимолетом, что где-то внутри меня, далеко-далеко, в самом укромном уголке души, искрящейся от неизвестных до этого эмоций, зарождается целая Вселенная.

Но как целая Вселенная может поместиться в одном человеке?
Уже потом я узнала ответ — легко.

Согласно теории Большого взрыва, наша Вселенная зародилась из абстрактной точки, которая по неизвестной до сих пор причине взорвалась и начала бесконечно расширяться.

— Переделываем, — согласилась она, прижимая меня к себе и касаясь моих губ во второй раз, но чуть дольше, поцеловала в щеку, совсем рядом с уголком, а потом совсем легонько прикусила.

Точка с бесконечной плотностью и конечным временем взорвалась и начала расширяться.

Ангел ли она? Пожалуй, нет.
Демон, притворяющийся ангелом?
Возможно.
А может быть, она — это она, и в ней, как и в любом из нас, есть немного от ангела и чуть-чуть от демона.
Скорее всего.

Виолетта что-то сказала, а я, погруженная в свои мысли, не расслышала.

— Хочешь? — повторила она.

Я уловила в ее голосе настойчивость.
Не зная, на что соглашаюсь, я, так и не отрывая взгляда от ее губ, кивнула.

И она вдруг потянулась ко мне, взяла одной рукой за подбородок и прошептала:
— Я научу тебя.

А после, не убирая телефона, коснулась моих чуть приоткрытых губ своими уже в третий раз.
И этот раз был настоящим.

Взрыв.

Чувственно, ласково, чуть-чуть вязко.
Тепло, влажно.
Слабый вкус алкоголя, сильный — притяжения. Но если попросят его описать, я не смогу, слишком он неуловим, слишком индивидуален.
Озон, медное солнце, пробивающееся сквозь туман, первый снег, первые ландыши, первый поцелуй.
Сбившееся дыхание.

Кружится голова — от ощущений, от прикосновений, от этой невыносимой ноющей нежности, которой хочется большего — в один миг и сразу.
Я слышу, как бьется мое сердце — где-то в губах, и мне кажется, что они ярко-алые от приливающей к ним крови.

Я обнимаю Виолетту так, словно считаю своей. И тонна нежности падает на мою голову.
Я думала, ее аромат будет ванильно-пудровый, но нет — это дерзкая хвоя. Ее одеколон.

В моем поцелуе — любопытство, переросшее во влечение.
А в касаниях — жадность.
Мне нравится торопливо проводить рукой по ее плечам, урывками гладить по лицу, зарываться пальцами в волосы.

Целоваться не так уж и сложно.
И ужасно приятно.
Вокруг и внутри, всюду — ранняя весна в легких солнечных брызгах сирени.

Это взрыв, который создал Вселенную.

Она отстранилась и спросила, нравится ли мне.

Я лишь слабо улыбнулась, потерлась кончиком носа об ее нос и прошептала, едва касаясь ее губ:
— А ты сомневаешься?
— Я хочу, чтобы ты не жалела об этом, — так же тихо ответила она, рисуя на моем обнаженном плече какие-то узоры, а потом вдруг склонилась, дотронулась губами до ямки над выступающей ключицей, подарила несколько нежных поцелуев моей шее и снова прильнула к губам: нежная, чуткая и противоречиво манящая.