иллюзия свидания
Кафе, в которое Вита меня привела, было небольшим, но уютным и, что самое главное, теплым.
Оно находилось между банком и салоном красоты, и, если бы не яркая вывеска, я бы ни за что не обратила внимания на неприметную дверь с невысоким крыльцом.
Мы, вяло переругиваясь, зашли в полупустой зал, разделись и заняли место у окна — с прекрасным видом на проспект, который в это время изнывал от пробок из-за гололеда.
Большой город ярко светился, искрился огнями неоновых реклам, окнами высоких зданий, мигал фарами и фонарями, и где-то над всем этим повис тонкий полумесяц, вокруг которого тускло мерцала гирлянда из звезд.
Вокруг царила предпраздничная суета, и мне вдруг отчаянно захотелось чуда. Того самого, в которое мы с Виолеттой верили в детстве.
Может быть, это будет наше свидание?
Я вдруг улыбнулась ей, потирая замерзшие даже в перчатках пальцы.
И она улыбнулась в ответ.
— Нравится здесь? — спросила Вита.
— Очень, — ответила я, ловя себя на мысли, что не могу перестать на нее смотреть, и силой воли отвела взгляд, сделав вид, что снова звоню Сергею.
Он снова проигнорировал звонок, однако меня это даже устраивало.
Хотя сложно было признаться самой себе, но я была рада встрече с Клоуншей.
— Так и не берет, — притворно вздохнула я и откинулась на спинку мягкого кораллового диванчика: Вита сидела напротив.
— Но ведь я с тобой, — сказала Малышенко. — Значит, все не так уж плохо.
И я снова улыбнулась.
А чтобы скрыть улыбку, стала листать меню в поисках чего-нибудь согревающего.
Виолетка же просто откинулась на мягкую спинку и теперь смотрела на дорогу, заполненную машинами и освещенную тысячей ярких огней.
Вид у нее был задумчивый.
— Ты будешь что-нибудь заказывать? — спросила я.
Свое меню она даже не открыла, но кивнула.
— А что ты будешь заказывать? — не отставала я.
Мы так давно не общались нормально, что я даже не знала нынешние ее привычки и вкусы.
Вита назвала какой-то гамбургер и безалкогольный глинтвейн.
— Смотрю, ты тут меню наизусть знаешь, — противным голосом сказала я. — Небось, только сюда подружек водишь?
Сколько их было после рыжей
Шляпы? Две? Я не помнила.
— Только сюда, — равнодушно зевнула Клоунша.
Кажется, в тепле ее начинало клонить в сон.
— Могла бы меня в другое место сводить, — покачала я головой. Ее слова меня не рассердили лишь расстроили.
— Зачем? — спросила она, подперев щеку рукой.
— Чтобы никто не подумал, что я твоя девушка, — объявила я.
— Никто так и не подумает, — не смутилась она.
Я чуть не швырнула в нее меню.
— Ты так забавно злишься, Пипетка, — рассмеялась она. — Я здесь часто бываю с друзьями. Не думай о глупостях.
Мы сделали заказ, и я уставилась в окно, за которым падал, кружась в танце с ветром, белый снег.
Почему-то вдруг стало уютно и хорошо, и я совсем забыла о Сереже. Как будто так и должно было быть — то, что я сейчас вместе с Виолеттой. Из этого странного чувства меня вывели ее идиотские шуточки на тему моего приоткрытого рта.
И я снова картинно закатила глаза и спросила Вселенную, за что мне это все?
Все стало как и прежде.
— Помнишь, ты мне как-то в детстве велела закрыть глаза и открыть рот, — снова зачем-то пустилась в далекие, полузабытые воспоминания Виолетка. — А потом сунула туда одуванчик.
— Помню, — угрюмо ответила я. — А помнишь, как ты сделала то же самое и плюнула?
Это было не лучшее мое детское воспоминание.
— Прямо в рот? — притворно удивилась Клоунша.
— Ну не в нос же. На одуванчик плюнула. Хорошо, что я всегда была сильной.
И я демонстративно провела по основанию большого пальца правой руки.
Виолетка рассмеялась: именно там я оставила ей шрам в ответ на ее невероятную шуточку — толкнула так, что она упала и напоролась на острый камень.
— Ты была настоящим воином, Пипетка. И всегда ужасно громко орала. Я думала, ты после садика пойдешь работать в армию генералом.
— А я думала, что после садика тебя родители сдадут на опыты, чтобы узнать, почему ты такая вредная, — ничуть не смутилась я.
Пока мы препирались, нам принесли заказ, и только тогда мы замолчали.
Я медленно жевала черри из салата
«Цезарь», который обожала, и смотрела в окно, но видела не вереницу машин, а наши отражения — повзрослевшие, чужие.
Кто этот человек, который, не говоря ни слова, сидит напротив меня?
Что у нее на уме?
Что скрывают задумчивые темно-зеленые глаза, обрамленные чуть загнутыми ресницами?
Расправленные плечи, обтянутые темно-синим свитером, широкие запястья с выступающей косточкой, переплетение вен под светлой кожей сильных рук...
Вита стала просто Ви.
В тот странный вечер я окончательно поняла, что это больше не та девчонка, к которой я привыкла с детства, — это незнакомая девушка, и я понятия не имею, о чем с ней говорить, кроме как о детских воспоминаниях.
А еще я поняла, что общие воспоминания — это связь одновременно тонкая и прочная.
Если их не становится больше, если они перекрываются общими воспоминаниями с другими людьми, связь истончается и в итоге рвется.
Наша почти уже порвалась.
Как бы близко ни общались наши родители, как бы близко мы ни жили и ни учились, мы становились друг от друга все дальше.
И это неотвратимый процесс.
У нас разные увлечения, интересы, хобби, мировоззрения, в конце концов.
Там, где я вижу черный, она видит белый, а там, где у нее серый, у меня красный. Разные.
Стало горько — не до слез, когда горечь сжигает глаза и губы, а до улыбки, когда горечь эта светлая.
Горечь по утраченному прошлому, истончившемуся настоящему и несостоявшемуся общему будущему.
А могло ли оно быть? Наверное, нет.
На этом я едва не подавилась салатом, и Вита хлопала — сначала в ладоши, решив повеселиться, а потом по моей спине, поняв, что мне и правда кусок попал не в то горло. Даже слезы выступили.
— Не плачь, все хорошо, я ведь рядом, — улыбнулась она мне.
Зачем она так говорит?
Она же рядом... Что?
Может, и рядом, но беспредельно далека. Возможно, думает о новых трюках на своем ВМХ, а возможно, все ее мысли — о новой девушке.
— Что не так? — спросила вдруг она, почувствовав мое напряжение. — Это из-за него ты такая? Потому что Серый не пришел?
— Да, — соврала я, потому что знала, что не буду делиться с ней своими мыслями про общие воспоминания. — Я расстроена, что свидание сорвалось.
— Он тебе нравится? — прямо спросила Виолетта.
— Нравится.
— Сильно?
— Сильно.
— Как Стоцкий?
— Сильнее.
— Понятно.
На этом мы закончили наш странный диалог.
Боже, как же быстро прошло наше детство.
Мы заказали десерт — клубничный чизкейк — и опять замолчали.
Не говорить же все время о детских воспоминаниях?
Я, конечно, могу напомнить, как она однажды сунула мне за шиворот кузнечика, или как угостила меня пластилиновой конфетой, которую я по невнимательности укусила, или как на восьмое марта вытащила бумажку с моим именем из шляпы, предназначенной для жеребьевки, и в результате я чуть не осталась без подарка.
Могу, но... Но есть ли в этом смысл?
Пока несли десерт, я, не зная, что еще говорить, и чувствуя себя неловко, залипла в телефон — ответила на пару сообщений подруг, на всякий случай написала Сергею, которого не было в сети.
А Виолетка все смотрела в окно, неспешно допивая уже теплый глинтвейн, и молчала.
Клоунша выглядела уставшей.
— Такое чувство, что ты не спала всю ночь, — сказала я, пытаясь хоть как-то поддержать разговор.
— Не спала, — согласилась она.
— А что делала? С девчонкой очередной развлекалась? — вырвалось у меня против воли.
— Ревнуешь? — усмехнулась она.
— Конечно. Я ведь твоя будущая жена, — хмыкнула я, пытаясь за внешней бравадой скрыть смущение.
Она аж подавилась.
— В каком это смысле, Пипа?
— В прямом. Ты же хотела в садике на мне жениться, Клоунша!
— Я и сейчас хочу, — вдруг заявила она.
Я глупо захлопала глазами.
— Что ты сказала?
— Шутка, мелкая.
— Наверное, ты женишься на Каролинке, — опять против воли выдала я.
Да что за язык у меня двухметровый?!
— С чего взяла?
— Вы вроде бы еще общаетесь. Первая любовь, да?
— Может быть, — не стала спорить она.
А потом вдруг встала и пересела ко мне. Наши предплечья соприкоснулись.
И я вздрогнула.
— Ты чего, Малышенко? — удивленно спросила я, мысленно ругая себя за то, что мне нравится сидеть к ней так близко.
— Там дует, — улыбнулась она мне. — Ты же не против, что я пересела?
— Не против.
Наверное, мы были похожи на парочку. И я чувствовала тонкий теплый аромат ее одеколона — кардамон, бергамот и хвоя.
Не знаю почему, но мне снова захотелось взять Виолетту за руку.
— На кого ты собираешься поступать? — несколько нервно спросила я.
— Мне нравятся программирование и кибернетика, — ответила она, глядя в мое лицо, но не злобно, как во время встречи со Стоцким, а непривычно мягко. Почти нежно. — А ты куда собралась? Все так же хочешь на юрфак?
Я действительно хотела поступить туда, чтобы однажды стать прокурором или судьей и наказывать преступников.
По крайней мере, хотела в детстве.
— Я еще думаю. Мне нравится юриспруденция. Но мне еще хочется изучать языки, — ответила я.
Я до сих пор стояла перед выбором, хотя большинство моих одноклассников уже определились с будущей профессией.
Я налегала и на английский, и на историю с обществознанием. Все равно при сдаче экзаменов некоторые предметы пересекались.
— Выбор появляется, если есть сомнения, — неожиданно серьезно сказала Виолетта. — Выбор — спутник неуверенности в первом варианте. Если уверен — никогда не будешь думать о чем-то еще. Или о ком-то. — Кажется, эти слова тоже сорвались с ее губ случайно.
— Может быть, и так, — не стала спорить я.
Постепенно ее глаза все больше и больше слипались, и в какой-то момент я поняла, что она заснула. Положила голову мне на плечо и заснула.
А я сидела и не шевелилась, потому что боялась ее разбудить.
Все это было так странно...
Наверное, я должна была возмутиться — какого черта происходит?
А потом разбудить ее, но...
Но я не могла.
И даже дышать глубоко боялась.
В этот момент мне казалось, что мир замер. Я попала в то самое мгновение, в котором существуем только она и я.
И предвкушение чуда и волшебства.
Она была слишком близко.
Теплый, какой-то родной аромат ее одеколона заставлял меня улыбаться.
Вита была очень милой. Родной.
И будить ее было бы настоящим преступлением.
Я рассматривала ее лицо — рассматривала жадно, будто никогда не видела прежде.
Хорошая — на зависть любой — кожа, к которой, несмотря на ее светлый оттенок, быстро прилипал загар.
Густые волосы, со временем потемневшие и из светло-русых превратившиеся в каштановые.
Модная прическа в стиле гранж. Овальное лицо с правильными чертами, разве что нос несколько крупноват. Брови густые, с изломом — красивая дерзкая форма.
Детские щеки куда-то пропали и стали впалыми, зато я вдруг поняла, какие у нее высокие скулы. И волевой подбородок. И губы...
Губы притягивали меня больше всего.
Изогнутые, с чуть приподнятыми уголками — они отчего-то казались горячими, и, если хорошенько присмотреться, можно было заметить трещинки на нижней губе.
К этим губам хотелось прикоснуться.
Я испугалась, поймав себя на этой мысли.
Нет, я не должна делать этого, хоть и вынуждена признать, что Виолетта хорошенькая.
Когда-то она была Клоуншей, привычной и понятной, как и всякое мелкое зло. Но кто она теперь?
Теперь она больше не глупая одноклассница, приставучая соседка и мой детский крест.
Теперь она — Виолетта Малышенко, старшеклассница, уверенная в себе, красивая и популярная.
Непонятная. Почти чужая.
Девушка, которая мне нравится.
С которой тепло и уютно.
А еще — неловко.
И я хочу ее поцеловать.
Я коснулась каштановых волос кончиками пальцев, перестав контролировать себя.
Я осторожно провела по ее волосам, чувствуя ее мерное дыхание на коже, а потом дотронулась до щеки.
Сердце лихорадочно колотилось.
И во рту пересохло.
Наверное, я не понимала, что делаю.
Я бы поцеловала ее — клянусь!
Поцеловала, если бы рядом не появилась шумная компания.
Один из парней оказался знакомым Виолетты и подошел поздороваться.
Та проснулась.
И волшебство закончилось.
— Я заснула? — потрясенно спросила Вита, когда знакомый отошел.
Я кивнула.
— Видимо, моя компания была не слишком веселой. Прости. Не знаю, как так вышло, — нахмурилась она. — Просто стало так тепло и уютно, что глаза сами собой закрылись.
— Ви! — крикнул ее знакомый из шумной компании. — Садитесь к нам!
— Это твоя новая подружка? — заорал еще кто-то. — Познакомь! Хорошенькая!
Малышенко поморщилась и послала обоих не самым приличным жестом.
Компания засмеялась, а кто-то из парней фривольным тоном заявил:
«Мы мешаем ей окучивать девчонку!»
— Окучивают картошку, к твоему сведению, — заявила я, вспыхнув. — у нас встреча.
Парень лишь рассмеялся и заявил:
— Ви, а она прям огонь!
Клоунша лишь улыбнулась, глядя на меня.
— Тогда уж свидание! — рассмеялся тот самый знакомый Малышенко. — Ты же ее поцеловать хотела? Мы все видели! Целуй сейчас, давай, не стесняйся!
Я смутилась. Опешила.
Пришла в ужас.
Да так, что дыхание сперло.
Они видели?
Видели, как я глажу ее по волосам, как дотрагиваюсь до ее щеки?.. Видели?! Боже, нет. Нет.
— С ума сошел? — хрипло рассмеялась я, стараясь сохранить лицо. — Даже если ты мне заплатишь, я ее целовать не буду!
— Ну да, у тебя же Сережа, — вдруг моментально рассердилась Вита.
«Сережа» в ее исполнении звучало весьма противно.
— А у тебя есть очередная фея на каблуках.
— Так ты реально хотела поцеловать меня?
— Твой котел перестал варить. Ты вообще понимаешь, что говоришь? Я тебе губы хотела подкрасить помадой, — жестом фокусника вытащила я тюбик из сумочки, хотя внутри все дрожало от страха и непонятного чувства стыда.
— Я же сказала, что ты все никак не повзрослеешь.
Я встала с места.
— Мне пора, — заявила я Виолетте.
— Куда? — удивилась она.
— Мне нужно готовиться к контрольной по биологии. Можно я пройду? — попросила я, уже проклиная себя за то, что дотрагивалась до ее волос.
Она встала и пропустила меня, больше ничего не говоря.
Я хотела оставить на столе деньги, но Малышенко не дала мне этого сделать.
И я ушла.
Привычно засунув в уши наушники, я шла по сырой холодной улице навстречу ветру, и на душе было очень странно — весело и печально одновременно.
И пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от прикосновений.