ты меня видишь?...
На следующий день я встретилась с Серебряковой — прямо у нас в подъезде.
Я выносила мусор, надев огромные папины шлепанцы, потому что лень было искать свои, а она, судя по всему, выходила из квартиры Малышенко.
И в своем очередном воздушном платье — на этот раз нежно-кофейном — снова напоминала принцессу.
А я в папиных тапках да с мусором в руках почувствовала себя бомжом.
— Привет, — сказала она мне.
Глаза у нее были грустные.
— Привет, — замерла я со своим огромным мусорным пакетом.
Тотчас вспомнилось, как Виолетка ее целовала.
— Мама-то не заругает, что пришла сюда? — спросила я.
— Она не знает, — ответила Каролина и отвела взгляд в сторону.
Кажется, за маму ей было действительно неловко.
И я смягчилась. Разве мы отвечаем за своих родителей?
— Извини еще раз за платье. Я тебя не видела, — сказала я.
— Я знаю, — кивнула Серебрякова. — И тебе не надо извиняться, Вика. Это я хотела извиниться.
— За что? — удивилась я.
— Из-за меня Вита на тебя накричала вчера. Извини. Просто... То платье, оно мне очень дорого, и я... Вот заплакала. Прости, — повторила она.
Голос у Серебряковой был несчастный. И в глазах снова появились отблески слез.
В это время совершенно не вовремя из-за двери выглянула мама и, увидев меня с Каролиной, сказала:
— Вика, к тебе подруга пришла?
Нечего в подъезде стоять. Заходите в квартиру.
И она пригласила Серебрякову к нам.
Я спешно выкинула мусор и прибежала в свою комнату, где
Каролина уже ждала меня, сидя на краешке дивана. Руки у нее были сложены на коленях, и глаза покраснели еще больше.
Я почувствовала себя странно.
Вроде бы я должна ее ненавидеть за поцелуй с Виолеттой, но почему-то Серебрякову было жаль.
— Понимаешь, это платье... последний подарок моей бабушки, — призналась она. — Поэтому я так и отреагировала. А Вита подумала, что это ты меня облила. Я приходила к ней сказать, что это не так. А потом встретила тебя.
— Ох, понятно, — вздохнула я, вертя в руках телефон. — А бабушка она...
— Да, ее не стало, — опустила глаза Каролина.
— Соболезную, — искренне сказала я.
Мы немного помолчали.
Я не знала, что говорить, да и она тоже.
Паузы в разговорах я ненавидела — всегда чувствовала себя ужасно неловко.
Поэтому, чтобы скрасить молчание, я решила принести что-нибудь попить.
Бросила телефон на диван и ушла.
Когда я вернулась, Каролина все так же сидела на краешке дивана и взгляд у нее был отсутствующим.
Она поблагодарила меня и сделала несколько глотков холодного персикового сока.
А потом вдруг спросила:
— Вика, скажи, тебе нравится Вита?
Я едва не закашлялась от неожиданности.
— Нет, конечно, — заявила я. — С чего это она должна мне нравиться? Идиотка обыкновенная.
Всю ночь Ленка убеждала меня, что
Малышенко мне нравится, и я сама стала склоняться к этому и даже призналась себе, что, кажется, ревную.
Но признаваться в своих чувствах какой-то там Серебряковой я не собиралась!
Какая ей вообще разница?
Положила на Малышенко свой наглый, хитрый глаз?
— А она относится к тебе как к младшей сестренке, — улыбнулась Серебрякова.
— Думаю, она относится ко мне не как к младшей сестренке, а как к домашнему животному, с которым заставляют гулять родители, — фыркнула я.
— Виолеточка тепло говорит о тебе. Не сердись на нее.
Послушайте только! Виолеточка!
— А тебе она нравится? — прямо спросила я.
Серебрякова опустила ресницы.
— Да, — тихо сказала она. — Ты не будешь против, если мы начнем встречаться?
Я со стуком поставила свой стакан на стол. Этот вопрос рассердил меня.
Я столько злилась последнее время, что сама себе напоминала ведьмочку.
— Чтобы встречаться, вам не нужно мое разрешение. Хотите —встречайтесь. Я-то здесь при чем?
— Я спросила на всякий случай... Не злись, пожалуйста, — явно уловила мое настроение Каролина.
— Я не злюсь. Просто не понимаю, зачем тебе мое разрешение.
— Вика, я действительно воспринимаю тебя как ее сестренку. Как и сама Виолеточка. И хочу с тобой подружиться, — дотронулась до моего предплечья Серебрякова.
Я выдавила из себя улыбку.
Она ушла, оставив недопитый стакан сока на столе и раздрай в моей душе.
Не знаю, что на меня нашло, но я так разозлилась, что схватила подушку и стала колотить по ней кулаками, выплескивая все свои темные чувства, дерущие душу.
Сестренка?!
Всего лишь младшая сестренка?!
Да пошла ты, Малышенко, в клоунскую нору!
Оставив подушку в покое, я полезла в телефон и написала Виолетте сообщение. Стерла.
Потом написала еще одно.
И тоже стерла.
Сначала я хотела сказать ей, как мне безумно обидно, что она стала встречаться с Серебряковой, что целовала ее на виду у всех, что наорала на меня.
И даже что я хочу гулять с ней.
Но я не смогла.
«Какая ты идиотка. Бесишь. Иди к своей Каролиночке!» — вот на что хватило у меня смелости.
И в конце я поставила ее любимый блюющий смайл.
Ответ от нее прилетел мгновенно.
«Вот как. Ок», — написала она.
А спустя пару минут Малышенко прислала еще одно сообщение: «Передай Скотскому, что ему не жить. Найду и выбью все дерьмо».
Сказать, что я обалдела, — ничего не сказать!
Стоцкий мне совершенно не был нужен с его пивным запашком и глупой болтовней, и общаться с ним я не собиралась.
Однако говорить об этом Клоунше я не стала.
А потому напечатала: «Хорошо, я передам это Артему».
В этот день мы больше не связывались. И на следующий — тоже.
Впервые после ссоры мы с Виолеттой не общались так долго.
Она не писала, не звонила, не приходила, не звала меня гулять...
И я ужасно нервничала.
Раньше Малышенко всегда была рядом, несмотря ни на какие наши ссоры. И я привыкла к ней.
А теперь она пропала.
Просто пропала, оставив меня одну!
Сначала я злилась, потом плакала.
И вечером следующего дня решила все-таки пойти к ней и помириться перед поездкой в деревню.
Этот шаг дался мне нелегко.
Я с трудом усмирила свою гордость.
Я даже была морально готова извиниться перед Виолеттой — вот как я низко пала!
Когда я пришла к Малышенко, оказалось, что Вита в душе.
Тетя Лена отправила меня в ее комнату, и я уселась за стол, на котором всегда царил порядок — книжка к книжке, карандашик к карандашику.
Малышенко, в отличие от меня, ценила порядок и четкость и любила подчеркнуть, что я — настоящий товарищ Свалка, а она — нормальный человек.
Я откинулась на спинку стула, вертя в пальцах телефон.
Ее спальня была мне так же знакома, как моя собственная, — я приходила сюда тысячи раз! А Даня тысячи раз бывал в моей спальне.
У нас даже существовало негласное правило — мы можем брать друг у друга в комнате все что угодно, кроме вещей из шкафа.
Поэтому когда мой взгляд упал на черный лаковый блокнот на пружине, я без всякого стеснения взяла его в руки. Раньше я у Виолетты этого блокнота не видела, и мне стало интересно полистать его.
Листы были исписаны ее мелким убористым почерком, который нормально понимали только она, я и наша учительница по русскому языку и литературе.
Я пролистала блокнот и открыла на одной из страниц, попав на... стихотворение.
Не знаю, зачем я стала читать его.
Ты меня видишь? Я здесь.
И смотрю на твою улыбку.
Между нами все очень зыбко.
Но я твоя — абсолютно вся.
Ты меня слышишь? Я тут.
И шепчу тебе нежные фразы.
Хоть я поняла это не сразу,
Но в душе моей чувства растут.
Ты меня любишь? Я — да.
Наши звезды сошлись, совпали
До последней мельчайшей детали.
Я с тобой. Вечно твоя. Навсегда.
Я дочитала стихотворение до последнего слова, не веря, что Вита сама сочинила его, и в это же время дверь распахнулась, и в комнате появилась она.
В одних бриджах и топе, с мокрыми волосами и полотенцем, перекинутым через плечо, на котором блестели капельки воды.
Увидев меня, она замерла.
Ее взгляд метнулся к блокноту в моих пальцах, затем — к моему лицу.
Виолетта поняла, что я прочитала стихи.
Она бросилась ко мне, вырвала блокнот из рук и закричала:
— Что ты тут делаешь?!
— Я просто...
— Убирайся отсюда! И никогда не смей трогать мои вещи!
Вита была в ярости.
Я никогда не видела ее такой — отчаяние и ярость, вот что было на ее лице.
— Прости, я... Я не хотела!
— Какая мне разница! Не хотела, но сделала. Уходи! Уходи.
Ее эмоции каким-то странным образом передались и мне. Я вспыхнула.
— Ты пишешь своей Каролине классные стихи. Но не бойся, я никому об этом не расскажу.
— Да, — криво улыбнулась она. — Я пишу их Каролине. И если ты откроешь свой рот...
Дослушивать ее я не стала.
Просто ушла.
И заплакала в своей комнате.
Она мне не нравится. И точка.
Я терпеть ее не могу!
С того дня все стало по-другому.
Мы думаем, что наши судьбы меняют глобальные события.
Но зачастую это не так.
Ссоры, недомолвки, обиды, ложь, страх — вот что меняет жизнь раз за разом, мгновение за мгновением.
И наши жизни это тоже поменяло.