новый уровень
В пятом классе нас вновь посадили вместе — уже за первую парту первого ряда, прямо перед столом учителя.
Обо мне моя соседушка не забывала и подготавливала особо глупые или изошренные приколы.
Чего стоила оскалившаяся старая кукла без глаз, облитая красной краской, которую я обнаружила в своем шкафчике!
У меня сердце в пятки ушло, и я долго носилась за Клоуншей по всему этажу, пока случайно едва не сбила с ног директора.
Пришлось остановиться и слушать долгую нотацию, при этом Клоунша стояла за ее спиной, корчила рожи и играла на невидимой дудочке, шевеля пальцами то у рта, то у носа.
В отместку я стала лупить ее ранцем на следующей перемене и случайно зацепила пластиковый пенал — он упал и сломался.
Портить вещи, особенно чужие, я не любила. И сразу же извинилась, а Вита важно сообщила, что прощает меня, но окончательно простит, если я куплю ей пирожное.
Я купила — выгребла деньги из копилки и притащила ей целых два пирожных. Она великодушно поделилась одним со мной.
Мы пили чай у нее дома и смотрели любимого «Короля Льва», старательно пряча друг от друга мокрые глаза — отца Симбы всегда было жалко до Слез! А потом вместе пели песню Тимона и Пумбы. Уснули тоже вместе.
Однако таких теплых моментов было совсем мало.
В шестом классе Виолетта придумала мне кличку. В отместку за Клоуншу.
Но если Клоуншей ее называла исключительно я, то обидное прозвище, которое использовала она, моментально прижилось и во дворе, и в школе! До одиннадцатого класса все звали меня Пипеткой. Пипеткой!
Почему так? Я не знала.
Наверное, слово «пипетка» показалось ей забавным. Но меня просто трясло, когда я слышала это прозвище, и никогда не отзывалась на него.
Впрочем, никого это не смущало.
В седьмом классе Клоунша начала заметно крепнуть и стала гораздо сильнее меня.
Однажды мы, как в былые времена, решили подраться у меня дома, не поделив конфеты.
Виолетка толкнула меня так, что я отлетела к стене, больно порезав руку о торчавший гвоздь. Появилась кровь, и я с трудом сдерживалась от слез.
Тогда я впервые увидела ее испуганной, и это, честно говоря, мне неожиданно понравилось.
Побледневшая Малышенко помогла мне встать, довела до дивана, побежала за бинтом и зеленкой и кое-как наложила повязку.
Наверное, боялась, что я расскажу родителям о случившемся.
Но мне было так приятно чувствовать ее неожиданную заботу, что я сказала маме, будто сама споткнулась, упала и порезалась.
А уже мама наорала на папу — за то, что он не успел забить «этот чертов гвоздь».
На следующий день в школе Виолетка даже предложила мне свой пирожок с капустой, но я не взяла — мало ли, вдруг она успела туда плюнуть...
После уроков и кружков поздней осенью, зимой и ранней весной мы часто проводили время вместе.
Заключали временное перемирие, обедали, смотрели мультики и делали домашку.
Клоунша становилась почти адекватной — особенно когда дело касалось математики, в которой она был лучшей в параллели.
Надо отдать должное, с ней она мне здорово помогала, а еще с физикой и информатикой.
Зато я помогала ей с русским и литературой, особенно с сочинениями, которые она терпеть не могла.
Порой мы даже нормально разговаривали, не повышая голоса и не обзываясь.
Наши мамы, видя, как мы помогаем друг другу с уроками, только умилялись — как в раннем детстве. Кажется, они лелеяли надежду однажды нас поженить.
Но тогда я этого не понимала.
И просто думала, что они немного не в себе, когда смотрят на нас, шепчутся и хихикают.
Однако подобные моменты перемирия случались нечасто, и наша незримая вражда крепла.
Росла, как сорняк в волшебном саду.
Возможно, в этом была виновата моя злопамятность.
Ну как, как я могла простить Виолетте в пятом классе отодвинутый в сторону стул, из-за чего я грохнулась мягким местом об пол?
Между прочим, я больно ударилась, а когда догнала ее и пнула изо всех сил, это увидела новая классная и заявила, мод, как некрасиво драться. Ха!
Или как я могла спустить ей в седьмом классе то, что она испоганила мою презентацию по биологии?!
Я усердно делала ее несколько часов, а Клоунша подменила несколько картинок с животными на картинки не совсем приличного содержания.
Пожилая учительница только охнула, увидев вместо самца гориллы человеческого брутального самца с накачанным обнаженным прессом и в стрингах.
А я была красная как рак, потому что смеялся весь класс.
А глупые валентинки на 14 февраля, написанные мне якобы от лица Игоря Альтмана, моей первой школьной любви из параллельного «Б» класса?! Разве могла я это простить Виолетке?
Нет, вы только представьте, эта мерзавка в седьмом классе прознала откуда-то, что Игорь мне нравится, и стала забрасывать меня сообщениями с левого номера якобы от его имени.
До сих пор помню одно из них: «Ты нравишься мне так сильно, что я не могу себя контролировать».
Я несколько раз перечитала его, а потом озадаченно чесала голову. Альтман был скромным и милым, и что он там не мог контролировать, я понятия не имела.
На следующий день мне пришла целая куча валентинок, в которых Игорь предлагал встретиться после уроков за школой. И я, дура, поверила!
Вот чувствовала же неладное, но все равно с замиранием сердца поперлась за школу.
Однако вместо Игоря встретила там Клоуншу и ее свиту, которые едва ли не падали на снег от хохота — почему-то это казалось им очень смешным.
Самое обидное, что среди них был и Альтман — высокий худой мальчик, который занимался скрипкой (именно игрой на ней он поразил меня во время какого-то выступления в актовом зале).
Он тоже смеялся, хоть и как-то натужно.
Я тогда так обозлилась, что до боли сжала кулаки и со всех ног набросилась на них, не замечая, как падает с плеч ранец.
Они с улюлюканьем помчались в разные стороны, а стоять остался только Игорь.
До сих пор помню, как он стоял и смотрел на меня большими глазами, а я вдруг остановилась и не ударила его, как хотела, а сказала:
— Ты мне очень нравился. Но сейчас мне кажется, что ты полный придурок.
— Я не хотел, — только и сказал Игорь.
Я, гордо задрав подбородок, ушла.
И не стала слушать его жалкие оправдания.
Альтман тогда принялся мне писать — уже со своего настоящего номера.
Но я так рассердилась, что просто заблокировала его.
На Клоуншу я тоже обиделась и с удовольствием сдала ее на контрольной по химии, когда она ловко списывала со шпаргалки. Забила на все принципы и сдала.
В итоге Виолетка получила двойку, что снизило ее оценку за четверть.
А поскольку отец обещал Клоунше новый велик, если та сможет закончить четверть на одни пятерки, то мне оставалось лишь торжествовать, потому что свой спор Виола проиграла и ничего не получила.
«Ты встряла, Пипетка», — сказала она мне тогда, обозленная решением отца. Я лишь показала ей средний палец, который — что за неудача! — увидела директор.
У нее и так сложилось о моем поведении не самое лучшее мнение, а в тот день ей и вовсе показалось, что средний палец я демонстрирую исключительно ей.
Кроме того, она услышала несколько матерных слов из моих уст.
Естественно, меня пригласили в кабинет директора после уроков и долго читали нудную нотацию, а за окном (кабинет находился на первом этаже) маячила хитрая морда Клоунши.
За велик она мне отомстила довольно убого — закрыла в спортзале, где я проторчала пару часов, прежде чем меня вызволил порядком удивленный физрук.
Вторая часть ее «великой мести» пришлась на подоспевший Новый год.
Поскольку наши родители праздновали его вместе, то и нам приходилось довольствоваться компанией друг друга.
Частично это компенсировалось тем, что подарков мы получали вдвое больше. Мои родители обязательно что-то покупали ей, а ее родители — мне.
В этом — восьмом — классе мы последний раз отмечали Новый год вместе.
И тогда же Вита, чтоб ее, подарила мне живую белую мышку, сделав вид, что забыла о моей фобии.
Она запустила эту мышь в мой шкаф, и она пробежалась по белью, которое я потом не хотела даже брать в руки.
— Убери ее оттуда! — голосила я, стоя на стуле и глазами, полными ужаса, наблюдая за шустрой мышкой.
— А что мне за это будет, Пипа? — веселилась Клоунша.
Пипа — это еще более мерзкое сокращение от Пипетки.
— В глаз плюну! — яростно ответила я и вновь начала вопить.
Она помучила меня немного и убрала животное, правда, при этом мышка зацепилась за мой лифчик и потянула его за собой.
Клоунша не упустила момента и, посадив мышь на плечо, натянула лифчик себе на голову, как шапочку.
В это время в комнату вошел ее папа, который хотел позвать нас к праздничному столу. Увидев, что дочь напялила на свою дурную голову, дядя Игорь так обалдел, что отвесил Клоунше хороший подзатыльник, а мышь вынес из комнаты.
Ближе к четырем часам утра мы все-таки пришли к мировому соглашению и тайком от родителей распили бутылку шампанского, прячась у нее в комнате. А как только кто-то захотел зайти к нам, притворились спящими, зачем — не знаю.
Потом выяснилось, что шампанское было безалкогольным.
— Какие они милые, — услышала я тогда голос мамы Виолетты.
— А вдруг у них... — хотела что-то предположить моя мама, но почему-то оборвала сама себя на полуслове.
Что там она имела в виду, я даже додумывать не хотела.
Мне хватило того, что мы вместе уснули на ее кровати и проснулись тоже вместе, лежа спина к спине.
И тотчас переругались из-за одеяла.
В следующей четверти Клоунша придумала мне еще одно прозвище, которое показалось всему классу весьма остроумным.
Дело было на уроке труда.
В тот день мы должны были сварить ни много ни мало настоящий борщ, чтобы потом угостить.
Я этим занятием очень увлеклась, и мое рабочее место было, по обыкновению, завалено — я из тех самых людей, вокруг которых всегда творческий беспорядок, но, впрочем, я легко в нем ориентируюсь.
Аккуратная во всем Виолетка подошла ко мне во время перемены и, скептично осмотрев мою заставленную парту, на которой высилась куча всего, громогласно заявила:
— Товарищ Свалка, вас там Валентина Петровна ищет.
— Как ты меня назвала? — сощурилась тогда я, уперев руки в боки. — Товарищ Свалка?!
Все вокруг грохнули от смеха, даже учительница засмеялась.
С тех пор меня величали либо Пипеткой (проклятие!), либо товарищем Свалкой (ненавижу!).
Вспоминая об этом, я улыбаюсь.
Но это сейчас, а тогда мне было не до улыбок. Я ужасно злилась, расстраивалась, пыталась нанести ответный удар, но товарища Свалку и чертову Пипетку переплюнуть не могла. Даже Клоуншей.
Пользы от Малышенко не было почти никакой — один вред и унижение, которые просто преследовали меня по пятам.
Мы вместе ходили в школу, вместе учились, вместе возвращались домой, вместе делали уроки, вместе выходили гулять.
Я нигде не могла скрыться от Клоунши, казалось, что она — мое вечное проклятие, и в прошлой жизни, наверное, я уничтожила целую страну, раз мне досталась эта невыносимая обуза.
Правда, надо признать, изредка Вита все же оказывалась полезной.
Она умело врала взрослым и могла отмазать нас от их праведного гнева, постоянно таскала с собой жвачку (не делилась, но я научилась воровать ее или отбирать силой) и даже иногда заступалась!
Одним поздним декабрьским вечером мы шли домой после репетиции новогоднего праздника — поодаль друг от друга, по скрипучему снегу. Было морозно, но безветренно и спокойно. Ярко светили фонари, кружили в воздухе сверкающие снежинки, и пахло новогодними праздниками, которые вот-вот должны были наступить.
Всю дорогу мы молчали.
Правда, в какой-то момент Вита с разбегу разломала чьего-то косого снеговика с кривой морковкой вместо носа и стала пинать эту морковку по заснеженной дороге, как сдувшийся мяч.
Я покрутила около виска — Клоунша всегда отличалась вандализмом — и отправилась домой в гордом одиночестве.
До дома осталось совсем немного.
Но в следующем дворе меня поджидала местная шпана — какие-то девятиклассники из не слишком благополучной школы.
Это были долговязые подростки в дутых куртках и черных шапках, надвинутых на глаза, — одинаково неприятные и даже внушающие страх.
— Какая хорошая девочка, — сказал один из них, перекрывая мне путь. И никого из взрослых, как назло, не было рядом. — И куда это мы идем?
— Домой из школы, — с недоумением ответила я, таращась на парней.
— Что кушала в школе, девочка? — полюбопытствовал второй.
— Пирожки с капустой и чай. — Я искренне не понимала, к чему он клонит.
— Наверное, мама каждый день дает деньги на столовку? — поинтересовался первый.
Я честно кивнула.
— А нам мама ничего не дает. Поэтому будет справедливо, если ты отдашь нам свои деньги, — заявил второй.
Я не считала, что это будет справедливо, и нахмурилась.
Не то чтобы я была жадным ребенком, но отдавать каким-то уличным упырям свои кровные, сэкономленные на столовке, не собиралась.
Но и не отдавать было страшно.
— Ну, давай, вытаскивай деньги, девочка. А то мы сейчас тебя кое-куда отведем и сделаем очень боль...
Договорить он не успел — откуда-то с криком выскочила Вита и бросилась на моего несостоявшегося обидчика, боднув головой в живот.
Тот от неожиданности свалился в снег и стал грязно, совсем по-взрослому, ругаться.
Клоунша в те времена была ниже меня, костлявее, но ее лицо в этот момент было таким злым, а кулаки так крепко сжаты, что я вдруг почувствовала себя гораздо смелее за ее спиной и, изловчившись, пнула лежавшего на спине парня.
— Вот ты мелкая гадина! Я тебе сейчас башку откручу!
Второй начинающий бандит схватил Виолетту, а та, не растерявшись, ткнула обидчику в глаз морковкой, которую зачем-то притащила с собой — наверняка меня хотела ею накормить, не иначе.
Второй парень тоже заорал и схватился за лицо.
— Беги, Пипетка! — завопила Клоунша.
Но могла ли я оставить ее одну?
Первый старшеклассник встал со снега и двинулся к нам, нехорошо ухмыляясь. Он схватил Виолетту за шиворот и занес руку, чтобы познакомить ее лицо со своим кулаком, но тут в дело вступила я.
— Помогите! — заорала я, как сирена, и, вспомнив, что нам говорили на уроках ОБЖ, выдала: — Пожар! Дом горит! Все горит!
А Виолетта, не будь дурой, ударила ногой по стоявшей рядом дорогой машине, у которой тотчас включилась сигнализация.
Парни вскочили и, переглянувшись, дали деру, напоследок пообещав нас найти.
Домой мы с Малышенко бежали наперегонки.
С тех пор всю зиму нас встречал кто-то из родителей, но, правда, и парней этих мы больше не видели.
А Виолетту все посчитали моей защитницей и хвалили больше обычного.