детская месть
Завязалась нескончаемая цепочка мести.
Она делала что-то мне, а я — ей, и так продолжалось до самого выпускного в подготовительной группе.
Правда, несмотря на то что мы пакостили друг другу, теперь не только родители величали нас женами, но и весь садик.
Нашу парочку называли «ВикаВита», и когда говорили обо мне, то имели в виду и ее. А когда говорили о ней, подразумевали и меня.
Мы стали неотъемлемой частью друг друга.
Нас постоянно ставили в пары — в группе, на музыкальных занятиях, на физкультуре, даже на прогулке!
Взрослые считали это чем-то забавным, но наша взаимная неприязнь только росла, хотя почти во всех стычках виноватой почему-то считали меня, а не Виолеточку.
Уже в детстве ее внешность была обманчиво милой: темненькая, зеленоглазая, с пухлыми щечками и трогательной щербинкой между передними зубами.
Все только и делали, что умилялись, какая она милаха!
Да и прическа у нее была как у Иванушки-дурачка — что-то вроде каре с густой челочкой, что придавало ее образу дополнительное очарование. Ложное, разумеется.
Вита громко щебетала звонким голоском, чуть картавя, и очаровывала взрослых направо и налево.
Я же, наверное, казалась взрослой маленькой ведьмой — с серьезным не по годам лицом, вздернутым носиком, сдвинутыми бровями и вечно разбитыми коленками.
А еще — с кудрявыми темными волосами, вечно торчащими во все стороны, сколько ни причесывай.
Как назло, в детстве мой голос был чуть хрипловатым — взрослее, чем у сверстниц...
Папа шутил, что мне не хватает ступы и метлы, а я страшно обижалась и говорила, что я фея, а значит, мне не хватает волшебной палочки.
Это как-то услышала Вита и решила сделать мне подарок — притащила на улице «волшебную палочку», то есть, конечно, обычную веточку.
Держала она ее двумя пальцами, что сразу вызвало во мне подозрения, но отказаться ума не хватило.
Едва я взяла палочку, как Клоунша и ее дружки гнусно захохотали — оказалось, палочка предварительно была испачкана в какой-то гадости.
Я эту палку, помнится, засунула за шиворот одному из мальчишек, которого успела поймать, а еще одного здорово стукнула в плечо.
Вроде бы я отстояла свои честь и достоинство, но в результате моя мама вновь задумалась, не пора ли нам с ней к детскому психологу.
Мол, я слишком агрессивная: то игрушки не даю, то детей избиваю.
И ведь повела!
После того как я в отместку тайно принесла в кармане куртки уличную грязь прямо в группу. И незаметно запихнула ее в резиновые сапоги Виолетты.
Перед вечерней прогулкой она сунула в них ноги, испугалась и стала жалобно выть, а я стояла рядом и хохотала.
Психолог несколько раз водила меня в свой заставленный интересными игрушками кабинет, где мы с ней выполняли разные упражнения, а потом объявила обеспокоенной маме, что со мной все в порядке, а вот общение с Виолеттой надо ограничить, дабы не травмировать меня.
Мол, мы с ней несовместимы.
Но маме совет не понравился.
Она решила, что психолог не особо разбирается в детях, а Виолетта — мой лучший друг, и пара «ВикаВита» продолжила свое существование.
Оглядываясь назад, я понимаю, почему она так решила.
Наши разборки не длились круглосуточно, и часто мы с Витой вполне себе мирно сосуществовали.
Даже умудрялись спать вместе, на одной кровати, особенно когда играли в «мартышку».
Мартышка была злой и хотела нас поймать, поэтому мы прятались под одеялом и неизменно засыпали, прижимаясь друг к другу.
Кто из нас придумала эту игру, я и не помнила...
На выпускном в подготовительной группе нас обеих сделали ведущими, которые помогали воспитателям на торжественной части, и мы стали соперничать, кто лучше выступит.
Сначала все было более-менее честно, а потом Клоунша умудрилась подставить меня — уже в который раз!
Перед самым праздником она сделала мне подножку, и я, упав, сильно растянула лодыжку — так, что даже ходить не могла.
Естественно, меня заменили другой девочкой. И уже не я, а она в нарядном платье и лаковых туфельках помогала воспитателям вести праздник.
Я же, скуксившись, сидела на стульчике и не могла ни танцевать, ни участвовать в сценках.
Нет, я потом, конечно, в отместку плюнула Виолетте в глаз и выбросила в окно ее любимую машинку, но все равно было ужасно обидно!
Ее-то потом все хвалили и говорили, что она — настоящая артистка, а на меня не обращали внимания.
Да еще и родители были недовольны мною, ибо, по их мнению, я просто раскапризничалась.
Я ревела целый вечер, и мама в итоге наказала меня — не пустила гулять.
А Виолетта бегала по двору со счастливым выражением лица и коряво писала мелом моими окнами: «Дура».
Лето после садика мы провели раздельно — я уехала к бабушке в деревню, а Виолетта с родителями — в санаторий.
И за время нашей двухмесячной разлуки я даже как-то подзабыла, какая она отвратительная: детская память — весьма гибкая штука.
Когда наступила славная (нет) пора отправляться в школу, наши мамы, недолго думая, сообща решили, что было бы здорово, если бы мы учились в одном классе.
Не знаю, как они это провернули, но мы снова оказались вместе, в первом «А».
Более того, нас посадили за одну парту, как сейчас помню — вторую, в третьем ряду, около шкафа со всякими поделками и учебниками.
У меня до сих пор есть старая фотография, где мы вместе с Виолеттой сидим за этой партой первого сентября и рядом с нами лежат пышные одинаковые букеты с крупными хризантемами: у нее в золотой обертке, а у меня — в серебряной.
На снимке она довольно улыбается, а я сижу с традиционно кислой рожей — за минуту до съемки Клоунша больно дернула меня за хвостик, а когда я попыталась дернуть ее за дурацкую бабочку, получила от мамы замечание, что если я так буду себя вести и в школе, то меня оставят дома.
Мы сидели вместе две четверти, и это было ужасно!
Клоунша постоянно списывала у меня, как бы я ни старалась закрыть свою тетрадь ладошкой.
Иногда скуки ради чиркала ручкой у меня в тетради или даже на руках. Пулялась бумажками, тыкала в бок, дергала за косичку, при этом мастерски подставляя сидящего позади мальчика — прилежного Колю Полежаева.
И я все время оборачивалась к нему: сначала с недоумением, а потом и со злостью и просила перестать, не то расскажу учительнице.
«Это не я», — пищал Колька, а я не верила, пока случайно не заметила ловкую руку Виолетки у себя на плече.
Естественно, в ответ она получила в лоб.
Еще эта мелкая сволочь воровала мои ручки, карандаши, пенал и прятала, а потом делала честные глаза и разводила руками.
Мол, она совершенно ни при чем!
После этого я и стала называть ее Клоуншей.
После очередной ее выходки я упирала руки в бок и говорила:
«Цирк уехал, а Малышенко осталась».
Она ненавидела, когда я называла ее Клоуншей.
И клоунов тоже ненавидела.
И боялась.
Я категорически не хотела общаться с Виолеттой в школе. Но она была всюду, как навязчивая собачка.
Чем больше я ее отталкивала, тем больше она прилипала.
Кроме того, дома мы часто вместе обедали и делали домашнее задание — то с ее мамой, то с моей.
И только там, дома, когда мы оставались наедине, вновь наступало временное перемирие. Разве что она незаметно перекладывала еду со своей тарелки на мою да воровала конфеты с печеньем.
В школе же и во дворе, когда я играла с другими детьми, а не только с ней, она, как говорится, жегла напалмом.
Однажды Вита, предложив донести мой ранец до дома, схватила его и убежала. А мне пришлось мчаться за ней по всей улице.
В результате она спряталась, и я долго искала ее, пока не села на лавку у подъезда и не заревела от обиды. Только тогда она прибежала и сунула мне под нос мороженое со словами: «Хватит ныть».
Мороженое я съела, а после, как назло, заболела.
Тогда она приходила ко мне домой каждый день и с важным видом личного секретаря начинала рассказывать, что происходит в школе, а еще приносила домашку.
Домашку я делать, естественно, не хотела, а она ее все носила и носила, и я снова начинала злиться.
Дурацкая Малышенко!
Кроме того, она, зная, что я ужасно боюсь щекотки и начинаю громко смеяться, так и норовила защекотать меня.
Однажды она сделала это прямо на уроке математики.
Сначала в классе раздался мой протестующий вопль, а затем — отчаянный смех, учительница пришла в недоумение.
Надо сказать, Ольга Викторовна была женщиной хоть и довольно молодой, но строгой и ратовала за дисциплину. А потому она сделала мне суровый выговор.
Виолетку я не выдала — со старшей группы не выдавала, как и она меня. Это был наш негласный детский договор.
В ответ перед уроком физкультуры, когда мы, мелкие первоклашки, почему-то переодевались все вместе в кабинете, я выхватила у зазевавшейся Клоунши спортивные штаны и убежала с ними в туалет.
Во втором классе Малышенко подложила мне мышь в рюкзак, и тогда я познала, что такое настоящая ненависть. Большое темное чувство. Поднимающееся, словно волна, из самых глубин сердца.
Н. Е. Н. А. В. И. С. Т. Ь.
Дело в том, что я, как и многие, панически боялась мышей.
Если к тараканам и жукам я относилась с долей отвращения, но вполне спокойно, то мышей и крыс опасалась как огня.
И, естественно, когда на перемене я сунула руку в портфель с очаровательной феей, чтобы достать заботливо положенный мамой сок, а нашупала мышиный хвост и потом вытащила настоящую мышь, я завизжала так оглушительно, что Ольга Викторовна уронила стопку с тетрадями.
Как оказалось, мышей она тоже боялась, особенно бегающих по классу. Она взобралась на стул, как и половина девчонок, а мальчишки с азартом стали эту мышь ловить.
Правда, оказалось, что она неживая — обычная заводная игрушка, но ту перемену я не забуду никогда.
В том числе и потому, что классная руководительница оказалась более прозорлива, чем родители и воспитатели в садике, и поняла, кто и зачем положил мне в портфель мышку.
Она наказала Виолетту, отругав перед всем классом, что ее почему-то очень обидело.
От обиды она написала мне в тетради «Туповатая» своим корявым почерком, а Ольга Викторовна это увидела.
И вновь наказала Клоуншу.
Вот тогда я по-настоящему упивалась своей победой!
Что там какой-то выговор от завуча!
А Вита строила планы, как отомстить.
С моей осенней поделки «Ежики на лесной прогулке», которую мы делали всей семьей, она стащила пластилиновых ежей.
А вместо них положила свою лепку — нечто странное, напоминающее пародию на голые задницы.
Кроме того, Клоунша карандашиком зачеркнула слово «ёжики» и вместо них написала слово «булки».
В итоге моя поделка стала называться: «Булки на лесной прогулке» — почти в рифму.
Подмену заметили не сразу, а когда заметили, то очень смеялись — и дети, и родители. Не смеялись только Ольга Викторовна и завуч младших классов, которые, ничего не заподозрив, отнесли поделку на школьную выставку.
Зато все это булочное великолепие увидела комиссия, состоявшая из педагогов, которые должны были оценивать поделки.
Как говорили очевидцы, сначала комиссия была в явном недоумении, а затем все стали смеяться.
В итоге моя работа даже заняла какое-то место в своей номинации.
Но строгую Ольгу Викторовну это не порадовало, и Клоунша вновь поплатилась за свое злодеяние.
И на осеннем утреннике она получила маленькую роль — всего две строчки, а вот я была Королевой осени.
На Новый год ситуация повторилась.
Я играла роль прекрасной Снежинки и была одним из главных действующих лиц на празднике, а Виолетта стала Поганым мухомором, помощником Бабы-яги и Кикиморы.
У меня до сих пор хранится старая фотография, на которой мы запечатлены в самый разгар представления.
Когда я гляжу на эту фотографию в старом семейном альбоме, мне всегда становится смешно.
На этом снимке я стою у нарядной елки в чудесном бело-голубом костюмчике с мишурой, радостно улыбаюсь и рассказываю стихи Снегурочке.
А Виолетта со здоровенной картонной бело-красной штуковиной на голове, символизирующей шляпку гриба, с отвращением смотрит на Деда Мороза.
Тот, кстати, тоже просил ее рассказать стишок. Ну знаете, хочешь подарок — порадуй дедушку.
Виолетта явно была не в настроении и выдала: «Сами себе расскажите, я вам тут не клоунша». И ушла, стянув с головы мухоморную штуковину.
Дома ей опять досталось, а я выглядела в глазах наших мам хорошей воспитанной девочкой.
Виолеточка была отличной наставницей в подлостях.
И я быстро у нее училась.
Наша борьба продолжалась.
Виолетта с отчаянной смелостью пыталась лепить на меня бумажки с надписью «пни меня» и «Постучи, я открою», рисовала карикатуры на доске, подкладывала на стул пищалку, даже с помощью спрятанной рации пыталась изобразить привидение, живущее в моем шкафчике, меняла мелодии на звонке на душещипательные вопли, но каждый раз учительница ловила ее едва ли не за руку, а я торжествовала.
Злодеяния не удавались!
То время было превосходным — я чувствовала себя отомщенной.
Увы, длилось это всего лишь четыре года, пока нашим классным руководителем была Ольга Викторовна, которая, зная вредный характер Клоунши, держала ее в узде, хоть это и не мешало ей время от времени пакостить мне и моим подружкам.
Из-за дурацких приколов она постоянно получала замечания в дневник и ее родителей регулярно вызывали в школу.
Ольга Викторовна до последнего лелеяла надежду, что сможет перевоспитать девочку.
Когда мы закончили младшие классы и перешли в старшие, вся ее семья облегченно выдохнула — им надоели постоянные жалобы.
Зато в средней школе Клоунша оторвалась как следует!
Она выросла, стала умнее, хитрее и сильнее.
Кроме того, она сделалась еще и лидером мальчишек, которые во всем ее слушались.
И чего она только ни вытворяла: расстегивала ранцы за спиной и совала в них всякую дрянь, приносила на урок тухлые яйца, плевалась из трубочки бумажными шариками, пугала впечатлительных девчонок тараканами, закрывала их в классе и убегала вместе со своими такими же полоумными дружками, связывала
рукава курток и умыкала шарфы... При этом умудряясь оставаться обаятельной и милой, по крайней мере со взрослыми.
Наша новая классная руководительница Татьяна Викторовна души в ней не чаяла и стояла за Виолеточку горой.
Тогда для меня наступили темные времена.