рождение ненависти
Я хочу рассказать нашу историю с самого начала.
Историю, с которой детская ненависть переросла во взрослые непонятные чувства.
Историю яркую, для кого-то — смешную, для кого-то грустную.
Историю нашей общей Вселенной...
Все началось с того, что мы родились в один год, в одном доме и на одной лестничной площадке.
Нет, вернее, так: родились мы в роддоме, конечно (тоже в одном и том же!), а то кто-нибудь не особо наделенный интеллектом решит, что наши мамы рожали нас прямо в подъезде.
Но поскольку наши родители оказались соседями, то наше знакомство состоялось в те смутные детские времена, которые ни я, ни она припомнить не сможем.
Если честно, мне вообще кажется, что мы с Клоуншей были знакомы всегда. Целую вечность. Ей, наверное, тоже.
Мало того что мы жили по соседству и наши спальни разделяла какая-то жалкая несущая стена, так еще и наши родители умудрились подружиться и вот уже двадцать лет как тесно общаются.
Просто какое-то дьявольское стечение обстоятельств!
Сначала подругами стали мамы — по их рассказам, они вместе выходили на прогулку с колясками.
В перерывах между общением на тему ухода и воспитания потомства мамы обнаружили, что у них общие музыкальные вкусы, они обожают одни и те же сериалы, да и хобби у них общее — вышивание и шитье.
Они даже нашли каких-то общих знакомых!
А потом выяснилось, что обе по профессии бухгалтеры, и после окончания декрета моя мама потянула ее маму к себе на работу.
Именно поэтому нас обеих отправили в садик с трех лет, уговорив заведующую записать меня и Клоуншу в одну младшую группу.
Забирала нас то моя мама, то ее, они даже график для удобства установили! И все дети считали нас сестрами, которых воспитывают сразу две мамы.
Некоторые из детишек стали задавать своим родителям вопросы типа: «Почему у Виты и Вики две мамочки, а у меня только одна?» — и естественно, что эти самые родители заподозрили неладное. Не знаю, что они сказали воспитателям, но и у последних возникли крамольные мысли.
И когда Ирина Васильевна и Инесса Максимовна аккуратно стали расспрашивать меня и Клоуншу о наших мамах, та ввиду своей неуемной, пусть еще и детской тупости отвечала, что да, мам у нас с Викой две!
Мне на тот момент было совсем мало лет, но уже тогда я понимала, что мама у меня одна, а мама Виты — это совершенно другая тетенька.
Клоунша же упорно твердила, наверное, уже тогда назло мне, что мам у нас две, и даже придумала, что мы все вместе живем в одной квартире.
Врать у нее всегда получилось отменно!
Брови у воспитательниц поднимались все выше и выше.
А когда они услышали ее фантазию на тему, что есть еще и двое пап, их брови оказались у самой линии волос и не спешили возвращаться на законное место.
После всего этого Клоунша объявила, что у них четверых общая спальня.
И мысли изумленных взрослых переместились из одной плоскости в другую.
После вольной интерпретации Виолетты нашей жизни на одной лестничной клетке воспитатели сходили к детскому психологу.
И та либо что-то неправильно поняла, либо сделала свои какие-то странные выводы, но мою маму, которая пришла нас забирать, в тот вечер ждал большой сюрприз в виде встречающих ее психолога, методиста и заведующей.
Все они жаждали узнать подробности из жизни нашей якобы большой дружной шведской семьи...
Пришлось вызывать маму Виолетты, а заодно и наших пап на детсадовские разборки, чтобы доказать, что семьи у нас две и они вполне обыкновенные.
В общем, шуму было... Конечно, когда разобрались, все почему-то очень развеселились, а воспитатели, как самые крайние, даже извинялись.
Но уже тогда во мне стало зарождаться какое-то еще необъяснимое, но вполне осязаемое чувство глубокой личной неприязни к Клоунше, из-за которой домой мы пришли на два часа позже обычного.
А она словно ничего не замечала.
Была довольна собой.
Папы наши подружились почти так же быстро, как мамы, — оказывается, у них гаражи стояли рядом, что, видимо, является особенно сближающим фактором в мужской суровой дружбе. Кроме того, они оба любили футбол, болели за какую-то местную команду и вместе смотрели матчи по телевизору, а пару раз даже ходили на стадион.
Правда, после того как оба вернулись с красочными фингалами — «пообщались» с фанатами команды-соперника, мамы им на футбол ходить больше не разрешали.
А потом папа и дядя Игорь вместе решили открыть свое дело —небольшую автомастерскую прямо в гаражах. Дело пошло неплохо, и через несколько лет они открыли уже «нормальную» автомастерскую, сняв помещение рядом с автомойкой.
Сейчас у них несколько таких мастерских.
Не то чтобы это приносило баснословный доход, но я не могу назвать нашу жизнь плохой.
Родители никогда не баловали меня, но и нужды я не знала. Клоунша — тоже.
В старших группах садика я, как обычно водится, общалась с девчонками, а вот Вита — с мальчишками, но иногда ее переклинивало, и она начинала активно лезть в наши игры во главе со своими дружками.
Они рушили наши домики, отрывали головы куклам, прятали наши вещи, калякали на рисунках... Естественно, меня и подружек это выводило из себя, и мы, разозленные, бросались в бой.
Я до сих пор помню, как отважно кусалась до крови — все обидчики носили мое клеймо.
Правда, в результате почему-то виноватыми оказывались не только мальчишки, а мы все, и воспитательницы в наказание рассаживали нас по стульчикам, предлагая обдумать свое поведение.
Пока я обдумывала, скрипя мозгами, в чем тут моя вина, Клоунша начинала раздражать меня вновь — если она сидела близко, она тыкала меня в бок или развязывала бант, а если далеко, то начинала строить мерзкие рожи.
В результате я кидалась ее лупить, и меня наказывали вновь.
То же самое происходило и дома.
Стоило мамам отвернуться, как эта мелкая идиотка начинала меня активно доставать, а стоило мне ее стукнуть, как она начинала реветь, и от взрослых прилетало мне.
Я даже помню, как мама отвела меня к детскому психологу из-за агрессии, но та объяснила, что я просто защищаю свое.
Однако со временем я стала перенимать тактику Клоунши.
И тогда ругали ее — на радость мне.
В общем, как вы понимаете, играть с Виолеттой я ненавидела — и в саду, и дома, и во дворе, и везде.
Все про исходило по одному и тому же сценарию.
Она исподтишка кидалась в меня песком, таскала игрушки и ставила подножки, а когда я падала, громко гоготала, вызывая желание пульнуть в нее камнем.
Однажды Клоунша так нарывалась, что я, подняв камень, честно попросила ее перестать, не то брошу. Естественно, она ничуть не испугалась, продолжила обзываться, за что и поплатилась — я бросила камень. И, сама не знаю как, попала ей в голову.
Боже, как я тогда испугалась!
Не того, что навредила Виолетте, а того, что меня заругают старшие!
Я со всех ног бросилась к маме, сидевшей с другими родителями на лавочке, но не успела ничего сказать, потому что тетя Таня услышала ее плач и побежала выяснять, что произошло.
Ничего страшного не случилось, камень был маленьким и пролетел по касательной, почти никак не повредив чугунную башку.
При этом рыдающая Клоунша не сдала меня родителям, и в первый день я даже была ей благодарна — впервые в жизни.
Зато на второй она вылила на меня с балкона воду.
Ох и злая же я была!
Правда, родителей наши отношения почему-то веселили, и они часто называли нас женами, прогнозируя в шутку нашу свадьбу.
— Как будет удобно, — говорила с улыбкой мама. — Мы все давно друг друга знаем. И Виолеточка — девочка славная и умненькая.
— Вот-вот! И Викуша такая красавица растет! — подхватывала мама Виолетты. — И вообще они друг другу подходят: Вика и Виолетта обе темненькие.
— Крошки-картошки! — умилялась моя.
— Мы в таком случае третью квартиру на площадке выкупим и их там вдвоем поселим, — смеялся папа Виолетты.
— Или стену между нашими снесем, — хмыкал в усы мой, — и сделаем на троих одну огромную квартиру.
Меня это невероятно возмущало, и я твердила, что выйду замуж за Глеба Иванова — мальчика из группы, в которого я была влюблена.
А Виолетта мотала головой и твердила: «Нет-нет-нет-нет-нет», что еще больше умиляло наших родителей.
Кстати, Глеб Иванов, моя первая детская любовь, тоже пал жертвой козней мерзкой Виолеточки.
Наши чувства начались с того, что мы с Глебом лежали на соседних кроватях и обменивались взглядами во время сончаса, потому что оба терпеть не могли спать днем.
У Глеба были очаровательные рыжие кудряшки, большие голубые глаза, и он казался пухленьким и умилительным, как ангелок.
Никто из мальчишек с ним не играл, поэтому он примкнул к нашей девичьей стайке с моей подачи — я взяла его под опеку.
Это тотчас же просекла Клоунша — и, естественно, начала терроризировать бедного Глеба.
Апогея ее пакости достигли в конце старшей группы, когда я решила, что Глеб должен меня поцеловать.
Как папа — маму.
Дело происходило в спальне, когда остальные дети отдыхали, а воспитательница куда-то ушла.
— Ты должен меня поцеловать, — решительно объявила я Глебу, который смотрел на меня круглыми совиными глазами, сидя на кровати и свесив босые ноги.
— Это как? — спросил он тоненьким голоском, и я многозначительно указала пальцем на свои губы.
Поцелуй мне казался ужасно взрослым, а мне очень хотелось повзрослеть.
Поэтому я брала мамину помаду и с важным видом носила дома ее туфли на каблуках.
— Подойди и целуй, как принц Белоснежку, — велела я и улеглась в кровать, как и принцесса, сложив
руки на груди.
Глеб медлил.
Я приоткрыла глаза и нахмурилась:
— Так будешь или нет?
— Буду, — сказал он, и я опять закрыла глаза и даже вытянула губы трубочкой, наивно полагая, что так и надо.
Ничего не происходило.
Я уже снова хотела распахнуть глаза и возмутиться, как вдруг почувствовала в воздухе перед собой какое-то движение и поняла, что Иванов все-таки подошел ко мне.
В следующую секунду что-то холодное и странное коснулось моих губ.
Оно было слишком большим, чтобы оказаться губами.
Я распахнула глаза и заорала от негодования.
Надо мной навис не Глеб, а мерзкая и подлая Вита. Она изловчилась, подняла ногу и прижимала к моим губам свою грязную пятку!
Ну, может, она была чистая, но факт
остается фактом: я поцеловала чужую ногу.
Все, кто не спал, — а таких детей было много — смеялись.
Ровно до того момента, как я открыла рот. И лишь тогда испуганно замерли.
Боже, как я орала! Помню до сих пор.
На мои громкие вопли сбежались и воспитатель, и няня, и даже проходившая мимо заведующая.
Они все вместе пытались выяснить, что со мной произошло, однако я, даже будучи крошкой, понимала, что взрослым не стоит рассказывать о таких вещах, как поцелуи.
И успокоившись, соврала, что мне приснился страшный сон.
Любовь к Глебу моментально выветрилась из головы — все мои мысли занимала лишь месть треклятой Клоунше.
Я не придумала ничего лучше, чем спрятать ее шапку в морозный день, да не где-нибудь, а за унитазом.
Поэтому гулять в тот день Вита не пошла — лишь печально смотрела в окно, как мы катаемся на ледянках с горки, а шапку нашли только вечером, после полдника.
На следующий день потерялась моя Барби.
А через два — ее любимая машинка.
Кроме того, мы не забывали драться дома, потому что часто сидели вместе то у меня в квартире, то у нее.