Кристофер
Я резко притормозил прямо на подъездной дорожке дома Уильяма Ханта. Колёса моей машины коротко взвизгнули, оставив след на идеально ухоженном гравии. Дом возвышался тёмной громадой, окна — как глаза, что вечно следят. Я вышел, закрыл дверцу и поправил пальто. В груди клокотала ярость. Мне вовсе не нужно было притворяться: всё кипело на самом деле. Амалия... Кто-то посмел дотронуться до неё, а я не был рядом. Этого я прощать не собирался.
Я подошёл к двери, поднял руку и трижды тяжело постучал костяшками пальцев. Звук разнёсся по коридорам. Долго ждать не пришлось: дверь приоткрылась, и в проёме показалась миссис Хант — в строгом платье, волосы собраны в идеальный пучок. Но как только её глаза узнали меня, тонкие губы задрожали, и бледность скользнула по лицу.
— Миссис Хант, — холодно произнёс я, глядя прямо в её глаза. — Скажите своему мужу, что он нужен здесь. Немедленно.
Она замялась, явно ища слова, но я уже позволил своей силе чуть просочиться наружу. Тёмный, едва уловимый шепот заскользил по воздуху — низкий, хриплый, чуждый человеческому голосу. Взгляд женщины дрогнул. Я видел, как её руки невольно сжались на дверной ручке.
— Кристофер... — её голос был натянутым, словно струна. — Уильяма сейчас нет дома.
— Звони ему. — Я сделал шаг вперёд, и она вынужденно отступила. — Ты прекрасно понимаешь, что я не стану повторять дважды.
И прежде чем она собралась, я толкнул её плечом и вошёл в дом. Коридор встретил меня запахом полированного дерева и воска. Всё это напоминало тщательно выставленную витрину: слишком идеально, слишком стерильно.
— Хм. Всё ещё тот же вылизанный, бездушный порядок, — я язвительно усмехнулся, оглядывая картины в позолоченных рамах. — Как будто вы боитесь, что беспорядок покажет вашу настоящую сущность.
Женщина закрыла дверь чуть резче, чем нужно. Я улыбнулся, и эта улыбка не сулила ничего хорошего.
— Где я могу подождать?
Она нервно сглотнула и указала в сторону обеденной.
— В гостиной... или за столом. Я принесу вам чай.
— Отлично, — сказал я таким тоном, словно речь шла о допросе, а не о чаепитии. — И, миссис Хант... передайте мужу, что ему лучше поторопился.
Я нарочно усилил поток силы — едва ощутимое давление воздуха стало тяжелее, и её плечи чуть поникли. Страх всегда ускорял шаги людей.
Она повела меня в столовую. Я уселся за длинный стол, лениво опустив ладонь на полированное дерево. Шёпот силы всё ещё клубился вокруг, еле слышный, как дыхание в темноте.
Женщина скрылась в коридоре, и я расслышал её приглушённый голос — быстрый, торопливый, почти судорожный — по телефону. Отлично. Значит, страх сделал своё дело.
— Ну надо же... — раздался сверху молодой голос, самоуверенный и слишком звонкий для этой атмосферы. — Сам Кристофер Джеймс Хэмптон. И сидит здесь, как в своей гостиной.
Я поднял взгляд. По лестнице спускался юноша — лет двадцати с небольшим, в идеально сидящем костюме. Сын Уильяма. Я вспомнил имя: Гарри Хант. Уверенность в его походке граничила с вызовом.
Он подошёл ближе, руки в карманах, подбородок задран.
— Ты думаешь, можешь явиться сюда без приглашения и разгуливать, будто хозяин? — в его голосе звучала дерзость. — Это дом моего отца.
Я слегка наклонил голову, наблюдая за ним, словно за насекомым под стеклом.
— Мальчик, ты слишком громко лаешь для щенка.
Его улыбка дрогнула, но он не отступил.
— Щенки вырастают, Кристофер. И не все привыкли пресмыкаться перед тобой или твоим отцом.
Я позволил себе тихий смешок. Потом, не меняя спокойного тона, произнёс:
— Сядь.
— Нет, — ответил он резко.
Я посмотрел ему прямо в глаза. И выпустил силу. Шепот мгновенно усилился, воздух стал густым, как перед грозой. Давление сжало его грудь, плечи невольно опустились. Гарри попытался сопротивляться, но колени дрогнули, и он буквально рухнул на стул рядом.
Я наклонился чуть ближе, чтобы он слышал только меня:
— Учись, мальчик. Миром правят не слова, а сила.
В этот момент вернулась миссис Хант, на подносе — фарфоровый чайник, чашки и тарелка с печеньем. Она поставила всё на стол, стараясь держаться уверенно, но я видел, как предательски дрожат её пальцы.
— Уильям скоро будет, — сказала она с подчеркнутым спокойствием.
Я чуть усмехнулся, облокотившись на спинку стула.
— Отлично. Значит, я не зря пришёл.
Шёпот силы стих, но оставил в воздухе тягучее, зловещее эхо.
Долгие десять минут ожидания, вынуждали меня показать на примере, почему задерживаться — плохо. И было бы славно, если бы Уильям успел прийти и посмотреть на представление.
Но он, словно как чувствовал, что задница у него подгорает и не заставил меня больше ждать.
Шаги Уильяма раздались в прихожей — уверенные, тяжёлые. Вскоре он вошёл в столовую. Высокий, всё ещё крепкий мужчина с проседью в висках, одетый в безупречный костюм. Его глаза скользнули по картине в комнате: жена у стола, бледный сын с потупленным взглядом... и я, устроившийся за их обеденным столом, будто это был мой собственный дом.
— Кристофер, — сказал он с подчеркнутой холодностью. — Я не ожидал визита.
Я поднял чашку чая, отпил маленький глоток и медленно поставил её обратно на блюдце.
— Я тоже не ожидал, что ты заставишь меня ждать, Уильям. — Я улыбнулся, и в улыбке было слишком много льда. — Ещё немного, и, боюсь, твоей жене пришлось бы проявить куда больше... гостеприимства.
Жена вздрогнула, пальцы её сжали край скатерти. Я видел, как напрягся Гарри. А Уильям понял всё с полуслова. Мгновение — и в его глазах мелькнуло понимание: угроза была явной, но произнесена так, что придраться невозможно.
Он сделал шаг ближе.
— Зачем ты здесь?
Я не спешил отвечать. Откинулся на спинку стула, не сводя взгляда с него. Потом произнёс почти лениво:
— Мне нужно имя. Кто осмелился тронуть её?
Мгновение молчания. Потом он медленно покачал головой.
— Ты можешь быть спокоен. Этот человек заплатит за свой провал. Мы не прощаем ошибок.
— Имя, Уильям. — Я усилил голос силой, и в воздухе вновь прошёлся глухой, едва различимый шёпот. Жена и сын вздрогнули, но он устоял, лишь сжал челюсти.
Уильям поднял глаза на меня, и угол его губ чуть дрогнул в холодной усмешке.
— Ты оказался там как нельзя кстати, Кристофер. Спас её. Не знаю, какими силами, но... ты сработал на опережение.
На миг всё внутри меня сжалось. Я-то знал: меня там не было. Я не уберёг её. Кто-то другой рассказал искажённую версию. И теперь орден поверил, что это моя работа.
Я едва позволил себе короткий вдох — и тут же вернул маску на лицо.
— Хм. — Я чуть склонил голову, улыбнувшись сдержанно и самоуверенно. — Ты удивляешь меня, Уильям. Но если вы уверены, что он будет наказан... Тогда мне и правда больше нечего здесь делать.
Я поднялся, шагнул к Гарри. Его взгляд всё ещё метался между отцом и мной, в нём было столько гордой, неумелой ярости. Я посмотрел на него сверху вниз и почти шепнул, позволяя силе снова окутать мои слова:
— Научи своего сына манерам. В следующий раз я не буду столь терпелив.
Шепот силы усилился, сгустился, и даже стены будто содрогнулись от глухого эха. Миссис Хант прижала ладонь к губам. Уильям не дрогнул, но его пальцы сжались в кулак.
Я прошёл мимо, не обернувшись. Дверь дома закрылась за моей спиной, оставив внутри тяжёлую тишину.
А я усмехнулся про себя. Если эти глупцы решили, что это я спас Амалию — прекрасно. Пусть думают так дальше. Чем меньше они знают, тем лучше для неё.
Я сделал шаг, толкнул дверь, сел в машину и закрыл за собой мир, где на меня смотрели настороженно, как на хищника.
Мотор завёлся — ровный, будто ничего не произошло. Но внутри меня всё бурлило: не игра, не маска — реальная ярость, чёрнота, что шевелилась позади рёбер. Я дал волю этой тени ровно настолько, чтобы миссис Хант дрогнула и позвонила мужу, но не настолько, чтобы сама сила вырвалась и сделала то, чего я не смогу потом отменить. Это была тонкая проволока: выпустить — и тебя унесёт, удержать — и тебя съедят изнутри. Я держал её на узком поводке, потому что если дать волю, то дальше уже не будет границ.
По пути мысли рвались как шторы на ветру. Я слушал их одну за другой, перебирал их, как карты: вина — что не был рядом; вина — что позволил ей оставаться одной; гнев — на того, кто напал; расчёт — на то, как использовать неправду в свою пользу. Мой ум — хищный, хладнокровный — уже пел варианты: кто мог напасть? Сеть ордена, подручный, личное поручение?
Хотя, это всё уже не важно.
Неизвестный, убедил орден что я там был. А значит словам нападавшего — не верят.
Мне не нравилось, как легко орден верит в версии, которые выгодны им. Они поверят голосу, если он звучит так, как они хотят слышать. «Нужно узнать кто, этот благородный рыцарь. Быть в долгу — не хорошо.» я слегка усмехнулся и сила дёрнулась внутри.
Пусть думают, что это я спас Амалию — если ложь делает её на минуту спокойнее, я позволю ей быть правдой. Но это была тактика, не искупление. Я помнил каждую мельчайшую деталь: её лица в тот вечер, её ужасное состояние, ту дрожь, с которой она двигалась. В глазах у неё было такое, что я запомнил навсегда — не потому что она красива, а потому что ей было больно и страшно. Я обещал. Я дал слово. И теперь сила в моих руках требовала расчёта: не допустить, чтобы орден, тот, кто носит власть как реликвию, первым достал её кулон и сказал: «Вот — ключ». Если отец узнает первым то просчитает куда дальше и повернёт это в инструмент, а не спасение.
Я переключил передачу и рванулся с места. По дороге улицы промелькнули в серых, сдержанных пачках: камень, вода Темзы, мосты. Город виделся привычно жесткий, но сегодня он казался другой — тонкие ниточки судьбы были натянуты над ним, и я чувствовал, как эти нити вибрируют. В голове возникали образы: лицо нападавшего — и тут же пустота. Нет имени. У Уильяма не вырвалось никакого имени. Он сказал, что «он будет наказан», что «мы разбираемся». Он был осторожен: не выдаст источник, если это повредит его положению. Он любит порядок и порядок наказуем. Но я не распоряжался временем Уильяма — я распоряжался своим.
Параллельно были другие мысли, самые человечные и самые нелогичные: её платье на вечере. Смешно, да — рассуждать о ткани, когда в голове — гнев. Но мне надо было держать спектакль под контролем. Ничто так не формирует впечатление, как внешний образ: она должна выглядеть так, чтобы отец и его люди видели не добычу, а партнершу. Если публично её преподнесут как «мою», если она выйдет со мной под руку, все эти невидимые руки, что тянутся к её кулону, подумают: «Не наша. Не сейчас». Масштаб — не только в силе. Масштаб — в управлении вниманием. И платье — это инструмент управления.
Амалия носит шоколадное пальто, строгие линии, минимализм. Это делало её одновременно уязвимой и опасной — потому что в простоте скрывается правдивость. Для вечера нужна была вещь, которая говорила бы: она принадлежит не случайности. Она — часть истории, которую я могу контролировать. Глубокий сапфир? Изумруд? Чёрный с металлическим отблеском? Я видел перед глазами то, что бы ей подошло — ткань, какой-то холодный шёлк, который ловит свет и возвращает твёрдость взгляда обратно. Платье, которое отталкивает любопытные руки и притягивает взгляды с уважением, не с алчностью.
Я ехал быстрее, чем планировал. Свет менялся, улицы расползались, и в зеркале заднего вида мелькнуло моё отражение — лицо жёсткое, глаза слишком тёмные. Я знал, что постоянное пребывание в этой тени — опасно: может проглотить того, кто в ней живёт. Но другой путь — сдаваться — тоже не для меня. Я не пытался представить себе, что будет, если я проиграю: это была ненужная слабость.
В голове возникла сцена — я подхожу к двери ателье, выбираю платье, плачу за него картой, тихо приказываю: «Должно быть готово к 17:30» — и та самая иллюзия, которую я вызвал бы, начинает работать на нас. Взлететь выше игры: заставить тех, кто тянет ниточки, сомневаться. Пусть отец думает, что я прикрыл её своим именем. Пусть он поверит в публичную привязку. Пусть станет осторожен. Это даст нам время. Время — вот что стоит сейчас дороже крови.
Я представил, как Амалия входит в зал в платье, которое я выбрал. Она спокойна, осанка ровная, взгляд не отводит. Она — не объект, а объявленный субъект. И в этом — защита. Каждая деталь спектакля снижает вероятность того, что советчики и голодные до силы взгляды доберутся до её шеи. Это цинично? Возможно. Но это — стратегия.
Я взглянул на часы. Время было против нас, но у меня есть ресурс: скорость. Я сменил курс. Мимо мелькнули набережные, мосты, поодаль — столбы света, что режут туман. Машина мягко плыла вперёд, и я знал: следующая остановка — не следствие слабости, а часть плана. Если мне удастся создать вокруг неё правильный ореол, у нас будет шанс без труда добраться до книги.
Я притормозил у витрины небольшой мастерской на тихой улице, где швеи делали на заказ то, что не продают на полках магазинов: вещи с характером, вещи, которые не скроет суета. Свет в окне был тёплым, манекены — как молчаливые свидетели. Я выключил мотор и прислушался: за моей спиной город шумел, но внутри — будто затишье перед бурей. В этот миг я понял, что всё моё житьё опять сжалось в цель: поменять всё и защитить её. И если это требовало игры — я сыграю. Если требовало жесткости — я отпущу поводок силы сильнее. Всё ради того, чтобы быть первым, кто увидит правду и решит, что с ней делать.
Я вышел из машины и пошёл к двери ателье. Решение было принято. Платье — это начало маскировки; дальше — книга, поиск, знание и план. Закат падал на камень, и мои шаги выбивали ритм, который я сам вел как дирижёр.