Кристофер
Машина мягко катилась по мокрому асфальту, фары выхватывали из тумана отрывки улиц, и я ловил себя на том, что снова думаю о ней. Чёрт бы побрал. Её голос, взгляд, то, как она срывается в присутствии меня... Всё это цеплялось, въедалось в кожу. Я убеждал себя, что это ничего не значит, что это просто химия, привычная игра нервов, но чем сильнее отрицал — тем отчётливее понимал: что-то родилось. И это уже не убрать. Оно пульсировало во мне, как огонь, от которого невозможно отвернуться.
Я сжал руль до хруста пальцев. Нельзя. Не сейчас. Не с ней. Но её образ всё равно был рядом — словно невидимая тень на пассажирском сидении.
И тут в памяти всплыло лицо Уильяма. Тот миг, когда он явился в офис. Его дерзкая ухмылка, этот взгляд, будто он имеет право ступить на мою территорию. Я почувствовал, как ярость поднялась мгновенно, обжигая каждую клетку. Каким чёртом этот подручный решил, что ему позволено приходить туда? На мою землю. Ко мне. К ней.
Я сжал зубы так, что в висках застучало. Фарс, устроенный мной прошлой ночью в особняке, был не только вызовом отцу. Да, я хотел подорвать его авторитет, показать, что его «порядок» — иллюзия. Но настоящая цель была глубже: заставить членов ордена понять, что будет с каждым, кто решит сунуть нос в мою жизнь. В моё окружение.
Да, я сделал это для того, чтобы они даже не подумали копать, кто она такая. Но если я честен с самим собой — я просто не мог допустить, чтобы ей причинили вред. Ни по какой причине.
Я помнил каждого, принесённого в жертву. Лица, искажённые болью и страхом, навсегда врезались в мою память. Тогда это были незнакомцы. Я был холоден, расчётлив, жалость мне была чужда. Но сейчас всё изменилось. Угроза нависла над человеком, которого я знаю. Которого вижу каждый день. И чувства стали невыносимыми. Они больше не давали мне возможности закрывать глаза.
Машина свернула на Buckingham Gate. Улица встретила меня своей сдержанной элегантностью. Высокие дома в викторианском стиле выстраивались в строгий ряд, тёмные фасады подсвечивались жёлтым светом фонарей. Здесь пахло старым Лондоном, властью и деньгами, что веками жили в этих стенах. Мой дом ничем не выделялся среди других, но в его архитектуре читалось то же, что и во мне: холодная сила.
Я остановился у ворот. Несколько минут просто сидел в машине, чувствуя, как напряжение внутри клокочет, как чёрная ярость рвётся наружу. Пришлось заставить себя выровнять дыхание. Закрыть глаза. Отодвинуть силу обратно во тьму, загнать её за решётку. Только когда внутри стало тише, я позволил себе открыть дверцу и выйти.
Поднялся по каменным ступеням, достав ключи. Металл привычно лёг в руку, но в тот миг что-то дрогнуло в груди.
Голоса. Шёпот. Моя сила.
— У нас гости, — прошипела она изнутри, довольная и нетерпеливая.
Я замер. Позволил ей слегка коснуться сознания, ощутить пространство вокруг. Но цепь держал крепко. Я не мог позволить ей вырваться.
В доме было одно сердцебиение. Знакомый запах. Генри.
Брови сами собой сдвинулись. Странно. Он никогда не искал моего общества. Для него я был слишком холодным, слишком чужим. Если он здесь — значит, причина серьёзнее, чем простое желание провести вечер в братской беседе.
Я провернул ключ. Дверь мягко открылась. Дом встретил меня тьмой и тишиной. Высокие потолки, массивные лестницы, чёрное дерево и глубокие оттенки бордо на стенах. В каждом предмете мебели, в каждой линии интерьера чувствовались элегантность и безмолвная декларация власти.
Я шагнул внутрь. Шёпот силы скользнул по моим мыслям, будто напоминая: будь настороже.
И я был.
Войдя в холл, я закрыл за собой дверь.
На верхней площадке лестницы стоял Генри. Полумрак резал его силуэт: высокий, подтянутый, с той же фамильной выправкой, но в отличие от меня — слишком открытый, слишком живой. Его руки были в карманах, лицо — словно выточено из спокойствия. Только глаза выдавали напряжение: он ждал меня.
— Поздновато возвращаешься, брат, — сказал он, голос звучал ровно, но в нём проскальзывало что-то большее. — Дела?
Я скинул пальто на спинку кресла у входа, не сводя с него взгляда.
— Ты не любишь приходить ко мне. Значит, дела у тебя, — отрезал я.
Он усмехнулся. Медленно, как будто хотел показать, что не боится.
— Тебя никогда не волновали мои визиты. Сегодня, вижу, волнуют.
Сила внутри меня дернулась, как зверь на поводке. Она шептала: раздави его. Он слабее. Он скрывает что-то. Я сжал кулак и мысленно оттолкнул её, не давая вырваться.
— Не тяни, — произнёс я холодно. — Зачем ты здесь?
Генри сделал пару шагов вниз по лестнице. Его ботинки глухо стучали по дереву, отдаваясь в груди эхом. Он остановился на полпути, склонил голову.
— Я слышал о том, что произошло прошлой ночью, — тихо сказал он. — И о том, что говорили члены ордена.
Внутри меня всё напряглось. Я не отвёл взгляда.
— Ну и?
— Ты перешёл грань, Кристофер. Даже для себя.
Я усмехнулся. Медленно, холодно.
— Грань существует только для тех, кто верит в неё.
Генри выдержал паузу. Его пальцы сжались в кулаки.
— Отец в ярости. И не только он. Ты поставил под удар больше, чем думаешь.
Я шагнул ближе к лестнице, позволив свету из коридора лечь на моё лицо.
— Я сделал то, что должен был. И если кто-то посмеет сунуться — результат будет тем же.
Генри смотрел на меня пристально, и впервые за долгое время в его взгляде мелькнуло что-то... почти братское. Тревога.
— Но зачем? — спросил он. — Ради чего ты это делаешь?
Я замер на секунду. Внутри вспыхнул её образ. Лицо. Голос. Тепло, которое я тщетно пытался отрицать. И это было опаснее любой ярости.
Я отвёл глаза первым, не позволяя ему заметить слабину.
— Это не твоё дело.
Сила внутри довольно зарычала, будто соглашаясь со мной.
Генри остановился у подножия лестницы, напротив меня. Его взгляд был испытующим, но в нём не было злобы — только напряжение и, возможно, тень любопытства.
— Я видел, как ты вёл себя на том вечере, — наконец произнёс он. — Когда отец подошёл к ней.
Я не шелохнулся. Только сила внутри ожила, насторожилась, будто ощутила угрозу.
— Ты встал между ними, — продолжил Генри. — Раньше ты никогда не делал этого. Ни для кого.
Он смотрел прямо, выжидая. Я ответил молчанием. Слишком опасно было сейчас открывать рот — даже одно неверное слово могло показать больше, чем я хотел.
— Я не знаю, почему ты это сделал, — сказал он тише. — Может, она для тебя что-то значит. Может, нет. Но я видел. И видел, как отец разозлился.
Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки. В голове взвыл голос силы: он догадался, убери его, прежде чем он скажет лишнее. Я стиснул зубы и загнал её обратно, позволяя лишь холодной маске остаться на лице.
— Ты не понимаешь, — отрезал я.
— Именно, что не понимаю, — резко бросил Генри. — Поэтому и пришёл. Потому что если я видел это, то и другие тоже.
Я шагнул ближе.
— Осторожнее с догадками. Иногда они могут стоить дороже, чем тебе кажется.
Между нами повисло напряжение, густое, как дым. Генри выдержал паузу, затем сжал губы и произнёс то, ради чего пришёл:
— Отец в ярости. Из-за тебя. Но, как всегда, сорвался на мне. Напомнил, что я позорю семью, что я «не такой, как все».
Я нахмурился, но ничего не сказал.
— И знаешь, чего он хочет теперь? — продолжил Генри, голос его дрогнул. — Он хочет видеть её на семейной встрече в воскресенье.
Слова ударили, как сталь. Внутри меня всё сжалось. Я не выдал ни эмоции, но сила в голове взревела, требуя выхода.
Отец замыслил игру.
И он сделал первый ход.
Я долго молчал, позволяя словам Генри разъедать воздух между нами. Он стоял напротив, явно ожидая вспышки, а я лишь вглядывался в него, сдерживая силу, что всё ещё билась под кожей, рвалась наружу.
— Ты сказал, что хотел, — наконец произнёс я ровно. — Теперь уходи.
Генри нахмурился, его губы сжались в тонкую линию.
— Ты не понимаешь, Крис. Это серьёзно. Отец не отпустит её просто так. Он уже что-то задумал.
— Это моё дело, — перебил я. Голос был низким, глухим, безэмоциональным, но в нём сквозила угроза, которую я даже не пытался скрыть. — Тебе лучше держаться в стороне.
На мгновение показалось, что он хочет что-то возразить. Его глаза блеснули тревогой, но потом он опустил взгляд, словно устал бороться.
— Я не знаю, во что ты вляпался, — сказал он устало. — Но, брат... будь осторожен.
Эти слова прозвучали неожиданно искренне. Генри задержался ещё секунду, потом отвернулся и направился к выходу. Его шаги гулко отдавались в холле, пока не стихли за дверью.
Когда дверь за Генри закрылась, тишина опустилась на дом, густая и вязкая. Я сидел в полумраке, уставившись на тени, пляшущие по стенам от пламени камина. Казалось, они дразнят меня, повторяя очертания его лица, его слов, её силуэта.
Семейная встреча в воскресенье.
Отец никогда не зовёт кого-то случайно. Если он хочет видеть её там — значит, у него есть план. И этот план не оставит её в стороне. Я сжал виски ладонями, будто пытался выжечь чужие голоса из головы. Но сила только насмехалась. Она шептала: оставь её, избавься от неё, ты не сможешь защитить её от него.
— Заткнись, — прошептал я в пустоту.
Но сам знал — это бесполезно.
Моё сердце билось глухо и тяжело, но не от страха за себя. За неё.
Даже если она действительно Мойра ночи — пусть. Для меня это не имело значения. Значение имело другое: я был готов сжечь до тла всё, что связывало мою кровь с его родом, мы уже давно заигрались в эти игры и они начали набирать обороты. Пора бы это прекратить и не допустить новых смертей.
Но как?
Первое решение было простым — изолировать её от него. Убедить не идти на встречу. Но я знал: она упрямая. Любопытство Амалии сильнее осторожности, и это уже начинало её губить.
Второе — ударить первым. Разоблачить то, что замышляет отец, и лишить его всего. Но для этого мне нужны союзники. Генри? Он слаб, слишком слаб. Остальные — враги. Значит, оставался только я.
Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в кожу.
И ещё Александр.
Этот мерзавец втянул её в это. Он нарушил границы ради своей шалости и теперь вынес на стол то, что могло стоить Амалии жизни. Значит, пришло время платить за его импульсивность. Пусть он и был братом, пусть у нас с ним были драки и придирки — теперь это вторично. Александр ввёл её в круг своей игры, и он должен помочь убирать последствия. Я не позволю, чтобы чей-то поступок стоил кому-то дорогой цены. Пусть наши разногласия подождут — если нужно, я поставлю их в долгую яму и попрошу их ждать, пока мы не закончим игру с отцом.
Внутри всё ворочалось: ярость на Уильяма, раздражение на отца, тёплая, опасная усталость от мысли о ней. Но мысль о наказании Александра не была запальчивой местью — это был расчёт. Он должен понять, шутки кончились. Должен поставить руку на весы и держать её с моей стороны. Если нужно будет, я задействую и его связи, и его влияние, чтобы выстроить ловушки и переиграть отца. Но главная цель — не месть. Главная цель — сделать так, чтобы игра велась по моим правилам.
Я понимал ещё одну простую вещь: не втягивать её в это уже не получится. Её присутствие — это фактоид, он уже здесь, среди нас. Она была замечена, и ладно бы это было просто наблюдением, но отец — хищник, он не упустит шанса. Значит, мне нужно изменить правила. Если нельзя убрать фигуру с доски, нужно перекрасить доску. Я решил перестроить партию так, чтобы все ходы делались в пределах, которые я контролирую.
И первое правило которое я внёс: никто, и тем более отец, не должен догадываться о её происхождении. Пусть думают, что она мне дорога; пусть это будет проблемой, которую можно решать человеческими чарами — но не знать того, кем она может быть на самом деле. Я понимал: если отец уличит нас в её истинной природе, последствия будут гораздо хуже, чем если он просто попытается "вписать" её в семейную игру, выдав за некую политическую выгодную ноту. Лучше, чтобы он полагал: она — часть моего эмоционального дела, чем чтобы он понял, что она — повод для магических претензий.
Второе правило: переместить инициативу в свои руки. Я начну контролировать повестку, куда её зовут и когда, кто опрашивает и кто наблюдает. Я сам решу, какие лица из ордена будут допущены в её орбиту. Я подготовлю ответные ходы: дезинформацию, небольшие «ошибочные» заявления, которые отвлекут внимание от истинных мотивов. Если нужно — я сам сыграю роль человека, который «случайно» раскрыл её как простую провинциальную девушку, потерявшую ориентиры. Это снизит градус магического любопытства.
Третье правило — Александр. Он заплатит не просто словом «извини». Он подключится к работе по «очистке» следов, по формированию нужной общественной версии. Пусть это будет больно для гордости его «светского принца», но если он не встанет со мной в одну линию — я укажу ему, где его место в этой семье. Я не любил брата за лёгкость, но сейчас нам нужна дисциплина. И он должен понять цену своих фокусов.
Я поднялся и подошёл к окну. Ночь лежала плотной матовой тканью, и на ней — далёкие огни города, как раны, что светятся в темноте. Моё решение прозвучало внутри как приказ: игра пойдёт по моим правилам. Я не позволю, чтобы отец стал арбитром её судьбы, но и не буду играть вслепую. Если нужна будет война — я начну её на своих условиях. Если нужна дипломатия — я её распишу и перетяну нужных людей на свой берег. И пусть отец думает, что он всё ещё тянет за ниточки — я буду управлять узлами.
В глубине души было ещё одно, более человеческое — признание, которое я не хотел шептать даже самому себе: я заботился о ней. Это — опасность. Но я охранял это, как самый ценный секрет. Пусть люди думают, что это всего лишь забота, пусть коряво: лучше это, чем правда. Я знал цену: если кто-то догадается о истинной природе Амалии — последствия будут необратимы. Значит, моя задача — превратить непредсказуемый риск в управляемую стратегию.
Я провёл пальцами по гладкой кромке стола, потом непроизвольно потянулся за телефоном. Дрожал ли у меня палец — не замечал; в этом доме любое движение должно было быть расчётливо ровным. Набрал номер Александра, слушая, как гудки тянутся, будто тянули время за собой. Когда он ответил, в голосе было привычное самодовольное «ну?», будто он и не думал, что кто-то может нарушить его рутину.
— Слушай меня внимательно, — сказал я сначала тихо, почти без выражения, а потом, словно кто-то переключил тон, голос моего правого неба стал иным: холодным, но с ноткой странной игривости, которой я обычно себе не позволял. — Я предлагаю тебе сыграть в одну невероятно увлекательную игру. Ты в ней не зритель.
На другом конце линии послышался лёгкий смешок, потом характерное:
— О, да? И в какую игру ты меня зовёшь, Крис? — у него была та самая уверенность, что он всегда выигрывает, но в ней теперь проглядывала искра любопытства.
Я усмехнулся — и это была не та усмешка, что показывал слабость; это была усмешка охотника, который предлагает сопернику рискованный вызов.
— Роль не простая и не для слабых, — сказал я ровно. — Тебе придётся заплатить за свои шалости. Поможешь — получишь выгодную позицию. Не поможешь — вспомнишь этот вечер.— я сделал паузу. — Воскресенье поменяет правила. Подготовься сыграть по-моему.
В ответ Александр на мгновение помолчал, а потом, с тем самым беззаботно-надменным тоном:
— Звучит заманчиво. Расскажешь детали при встрече.
Я положил трубку не торопясь, чувствуя, как в груди снова закипает то холодное, чёткое намерение: игра началась, и теперь она пойдёт по моим правилам.