Амалия
Ночь обнимала, и холодный ветер резал кожу. Мы вышли наружу почти одновременно. Кристофер на секунду задержался, словно боролся сам с собой. Его взгляд поймал мой — в нём было что-то, от чего внутри меня всё оборвалось. Я знала: ещё немного, и он что-то скажет, что-то такое, что перевернёт всё. Но он сжал губы, будто отрезал себя от этой мысли. Только когда мы подошли к машинам, он произнёс низко, почти шёпотом, так что слышала только я:
— Ты говорила, что хочешь рассказать кое-что. Позвони, если не передумала.
Я кивнула, стараясь, чтобы это выглядело просто, будто обычное обещание. Но внутри всё сжалось. Я знала: этот разговор — больше, чем просто слова.
Мы разошлись. Он сел в свою машину, а я вместе с Элис — в свою.
Салон наполнился её голосом быстрее, чем мотор ожил:
— Ну? — её глаза блестели, как у ребёнка, который ждал подарка. — Ну, не тяни! Я всё видела.
— Что именно ты видела? — я попыталась отмахнуться, пристёгивая ремень.
Элис прыснула от смеха, покачала головой и ткнула меня в плечо:
— Ох, не притворяйся. Искры, которые летали между вами, можно было руками ловить. Да что там — воздух вокруг вас горел!
— Элис... — я закатила глаза, уставившись в тёмное окно. — Ты всё себе придумала. Между нами ничего нет.
— Ничего? — она нарочито протянула слово, прищурившись. — Ты сама-то веришь в это?
Я прикусила губу. Молчала. Сердце билось слишком громко, словно пыталось перекричать мои слова.
— Он смотрел на тебя так, — продолжала Элис, не давая мне уйти в тишину, — будто ты — единственная, кто вообще существует в этой чёртовой вселенной. И ты смотрела на него точно так же.
— Нет, — вырвалось у меня слишком резко. — Я... я просто... это напряжение. Всё из-за этого места. Из-за того, что мы втянуты в его семейные игры. Я ненавижу его отца, ненавижу эти тайны. Вот и всё.
Элис мягко улыбнулась, но глаза её блестели остро, как лезвия:
— Ты можешь врать мне сколько угодно. Но себе... не выйдет.
И тут меня накрыло. Я опустила голову, глядя на свои руки, сцепленные слишком крепко. Голос сорвался, стал хриплым:
— Чёрт... Я не знаю, что это. Но когда он рядом — у меня всё рушится внутри. Я хочу злиться на него, но... всё выходит наоборот. Это будто... притяжение. Опасное, неправильное... но оно есть.
Элис молчала, давая мне договорить. А я вдруг поняла, что впервые вслух призналась. Даже не ей — себе.
— Я не хотела этого, — прошептала я. — Совсем не хотела.
Элис тихо взяла мою руку, сжала. В её взгляде не было ни осуждения, ни насмешки — только понимание.
— Ну вот, — мягко сказала она. — Значит, ты наконец перестала бежать от правды.
Я отвернулась к окну, чтобы скрыть подступившие слёзы. За стеклом мелькали огни ночного города, но я их не видела. Я видела лишь его лицо, и то, как мои собственные стены трещали, падая одна за другой.
Элис сжала мою руку ещё крепче, и в этот жест как будто перелилось всё её доверие. Её ладонь была тёплая и твёрдая, как якорь — вдруг я ощутила, что не обязана больше держать себя в постоянном напряжении. Она посмотрела на меня так, будто видела насквозь, и в её взгляде не было ни жалости, ни драматической интриги — только спокойная решимость.
— Хочешь, — вдруг сказала она, и в голосе зазвучал тот самый задор, что я знала с первых дней нашей дружбы, — брось всё. Поехали ко мне. Переночуешь. Устроим настоящий девичник: чай, булочки, пледы и я — твоя личная служба поддержки.
Я хотела возразить, придумать тысячу причин не поехать, но мысль о том, чтобы снова оставаться одной с ночными образами, казалась теперь ужаснее любой неопределённости — что так пугала меня в последнее время. Я кивнула.
— Ладно, — выдохнула я. — звучит слишком заманчиво, что бы отказаться.
По дороге Элис болтала без умолку, пытаясь развеять мою тяжесть шутками и маленькими вспышками абсурда. Я отвечала односложно, но с каждой её фразой напряжение в груди чуть спадало — словно кто-то постепенно оттягивал тяжёлое одеяло с плеч. Она рассказывала о новом рецепте корицы, о сумасшедшем клиенте в кофейне и о том, как для «полного погружения» принесла в сумке тёплые носки и целую коробку чая. Я улыбалась. Это было нелепо и прекрасно.
Квартира Элис встретила меня объятиями: мягкий свет, пледы, чашки, сушёные апельсиновые корочки в баночке и запах ванили, который тут же заполнил неровные места в груди. Она мигом разложила булочки, поставила чайник, хлопнула одеяла на диван и, как настоящая хозяйка ритуала, распорядилась: «Сюда, сюда, бросай сумку — сейчас мы тебя вылечим».
Мы устроились на диване — я завернулась в её тёплый шарф, Элис наполнила чашки ароматом и подала мне одну, как будто вручая маленький якорь. Свет был мягкий, разговор — сначала пустячный: о работе, о мелочах, о соседях. Но с каждой минутой разговор скользил к тому, ради чего я пришла: к тому, что нельзя держать в себе.
Она не давила. Элис подтягивалась ближе, подставляя плечо и слушая, будто я была единственным событием в её мире. Когда я начинала заикаться, она тихо смеялась и говорила: «Давай с начала», поддерживая, подбадривая, позволяя моим словам сложиться в что-то осмысленное. Когда я боялась смотреть в глаза, она держала мой взгляд своим — и в нём не было ни осуждения, ни страха — только оберегающая твёрдость.
Мы смеялись над нелепостями сна — над деталями, которых мне было страшно произносить вслух, потом делали глубокие глотки чая, и в один из таких пауз Элис просто сказала:
— Я с тобой. Не потому что это драматично, а потому что ты моя подруга. И потому что, признаюсь, я всегда мечтала оказаться втянутой во что то таинственное.
Я чувствовала, как напряжение медленно тает. Ночь шла своим ходом: снаружи Лондон тихо дышал, уличные фонари мерцали, а в этой маленькой комнате мир казался проще и понятнее. Девичник не отменял кошмары и не давал ответов, но он дал мне то, что было нужно в этот час — компанию, тепло и пространство, где можно было начать разбирать клубок страхов по ниточкам.
Мы завернулись в пледы, положили рядом блокнот и ручку «на всякий случай», и я впервые за долгое время почувствовала, что завтра я смогу действовать. Не одна.