Кристофер
День начался с привычного шума — металлический звон инструментов, скрежет камня, запах сырой пыли и раствора. Я прошёл по залу, проверяя колонны и барельефы. Трещины, оставшиеся от прежних лет, напоминали о том, что здесь каждое движение должно быть продумано до миллиметра. Я указывал рабочим, где укрепить кладку, где добавить раствор, где повесить подпоры, чтобы нагрузка распределялась правильно. Каждое мое слово — команда, каждый жест — сигнал.
Вскоре на площадку привезли строительные леса. Их металлические рёбра взмыли вдоль фасада, создавая причудливую сетку, которая скрывала часть древних барельефов. Рабочие с гулом устанавливали конструкции, а я проверял каждое соединение. Система должна быть идеальной — даже крошечная ошибка могла разрушить весь участок.
И всё же среди этого шума, пыли и скрежета моё внимание слишком часто находило её.
Она сидела у колонны, перебирая старые документы и записи, иногда поднимая глаза, чтобы переспрашивать что-то у Элис. Их шёпот был тихим, незаметным для остальных, но я слышал его в уме. Я видел, как она слегка наклоняет голову, прищуривает глаза, когда сосредоточена, как касается прядей волос, убирая их за ухо. Всё это завораживало. Я ловил себя на том, что забывал о работе, наблюдая за ней.
Элис была энергична, быстра, порой слишком болтлива. Но именно эта лёгкость давала Амалии необходимое пространство. Я видел, как они переглядывались, как смеялись над мелочами, и невольно думал, что дружба нужна ей. Но даже мысль о том, что кто-то другой рядом с ней, вызывала внутренний отклик, который я старался не замечать. Каждый раз, когда наши взгляды пересекались, я ловил лёгкое напряжение внутри, которое невозможно было игнорировать. Сердце делало лишний удар, дыхание на мгновение сбивалось, а руки инстинктивно сжимались, как будто нужно было удерживать себя от чего-то. Я ненавидел это чувство — но не мог отвести взгляд.
Я снова возвращался к делу: проверял каждую колонну, каждый камень, каждую трещину, отдавал команды мастерам. Внутри всё бурлило, но наружу я выдавал только хладнокровие. Эмоции приходилось держать на поводке — каждый взрыв мог разрушить не только стройку, но и её, если она вдруг окажется слишком близко.
Между командами, перемещениями по залу и проверкой лесов я снова и снова ловил её взгляд, видя, как она работает, как обсуждает что-то с Элис. Их дружба была тёплой, но я видел — она доверяет подруге. И, возможно, именно это позволяло мне наблюдать за ней без опасения вмешаться, хотя каждый раз, когда она улыбалась или слегка смеялась, внутри что-то сжималось.
Так день тёк — тяжёлая каторга реставрации, шум и пыль, строгие приказы и мелкие поправки. Но среди всего этого каждое мгновение, когда я видел её, напоминало, что есть что-то, ради чего стоит держать контроль.
День клонился к вечеру. Солнце пробивалось сквозь выбитые проёмы в стенах, окрашивая камень в золотистый свет, и в этих лучах храм казался одновременно мёртвым и живым. Гул молотков постепенно стихал. Один за другим рабочие собирали инструменты, складывали их в ящики, стягивали перчатки с усталых рук. Их голоса звучали глухо, приглушённо, будто сам храм требовал тишины. Я обошёл площадку ещё раз, проверяя установленные леса. Металл поблёскивал в последних солнечных бликах. Всё было на своих местах, всё держалось крепко. Но в глубине души я чувствовал, что никакая конструкция, никакие подпоры не смогут удержать того, что на самом деле рвётся наружу.
Когда рабочие наконец покинули зал, храм опустел. Каменные стены, ещё недавно наполненные эхом шагов и голосов, теперь погружались в тишину. В углах мерцали тусклые лампы, и свет ложился на древние барельефы, словно подчеркивая их тайные символы. Пыль в воздухе сверкала в золотистых лучах, будто крошечные звёзды, застывшие в полёте.
Я шагал медленно, проверяя, что двери закрыты, инструменты убраны, и будто случайно оказался рядом с Амалией и Элис, когда они складывали документы в кожаную папку.
— На сегодня достаточно, — сказал я ровно, но голос предательски прозвучал мягче, чем должен был.
Она подняла на меня глаза. Всего один взгляд — и я почувствовал, как всё внутри сжалось. Этот обмен длился лишь мгновение, но во мне оно растянулось в целую вечность. Мы стояли слишком близко. Слишком молчаливо.
Я видел, как на её лице промелькнула тень — то ли сомнение, то ли невысказанное слово, которое застряло в горле. И на миг я почти сделал шаг к ней. Почти. Но удержался.
Элис резко хлопнула папкой, будто нарочно разрушив это напряжение. Её глаза блеснули — внимательные, хитрые, она что-то уловила.
— Кажется, кое-кому нужен воздух, — с нарочитой лёгкостью сказала она и, подмигнув, прошла мимо к выходу, оставив нас наедине.
Я хотел что-то ответить, но промолчал. Её шаги эхом разнеслись по коридору, и вновь стало тихо.
Амалия повернулась ко мне, словно собиралась что-то сказать. Но не сказала. Лишь вдохнула глубже, и я видел, как на её губах дрожит невысказанная фраза.
Мы вышли вместе. Девушка шла рядом, но чуть отстранившись, будто боялась прикоснуться. Но каждый раз, когда наши плечи почти соприкасались, я ощущал это сильнее, чем если бы она действительно дотронулась до меня.
Снаружи уже царила ночь. Воздух был свежим, пахнуло сырой землёй и камнем. Я задержал взгляд на ней — волосы трепал ночной ветер, глаза блестели в полумраке. Она выглядела так, будто сама ночь держала её в своих объятиях.
Я поймал её взгляд ещё раз. Искры между нами стали почти осязаемыми. Элис, стоявшая чуть в стороне у машины, снова заметила это — её улыбка была слишком хитрой, слишком понимающей. Она видела больше, чем нужно. Я отвернулся, сжал челюсть, стараясь вернуть себе холод, но внутри уже давно горело то пламя, которое невозможно было погасить.