Глава 3
Амалия
Сон накрыл меня тяжёлым покрывалом. Сначала — пустота. Густая, вязкая, как смола. Ни света, ни звука. Только собственное дыхание, гулкое, чужое.
И вдруг — вспышка.
Я стою в огромном зале. Потолка не видно, он теряется во мраке. По стенам — ряды свечей, огонь которых горит чёрным пламенем. В центре круга — мужчина. Раздетый по пояс, его руки связаны верёвками и прикреплены к столбу. Лицо его — живое, полное ужаса. Он бьётся, кричит, но крик глушится странным эхом, будто само пространство не позволяет его услышать.
Вокруг него — шесть фигур в капюшонах. Их одежды напоминают монашеские рясы, но цвета тьмы. Каждая фигура держит в руках нож. Лезвия длинные, ритуальные, исписанные древними символами, которые будто пульсируют.
Я чувствую, как меня тянет ближе, хотя ноги словно сами двигаются. Моё тело в этом сне не слушается меня, оно подчинено чужой воле.
Одна из фигур снимает капюшон. Женщина. Лицо резкое, будто высеченное из мрамора. Её глаза сияют белым огнём, и в них нет ни капли человечности. Она поднимает нож к губам и целует клинок.
— Сосуд должен быть наполнен, — её голос звучит в моей голове, а не в ушах.
Первый удар. Лезвие вонзается в грудь мужчины. Его крик разрывает воздух, но в тот же миг вены начинают светиться красным, как будто кровь превращается в жидкое пламя.
Второй удар. Третий. Четвёртый. Десятый.
Каждый раз, когда нож входит в плоть, я чувствую боль — как будто клинок пронзает и меня тоже. Моё дыхание сбивается, в глазах темнеет. Я хочу закричать — но рот не открывается. Они колют его снова и снова, не убивая, а словно выкачивая жизнь, вынимая её по частям. Мужчина задыхается, его тело дёргается, из ран течёт не только кровь — вместе с ней вырываются клубы чёрного дыма, уходящие в символы на полу.
А потом женщина с белыми глазами поднимает руки и смотрит прямо на меня.
Мир замирает. Остальные фигуры исчезают, словно их и не было. Мужчина, изрезанный, обессиленный, падает к её ногам. И его мёртвые глаза открываются... и смотрят на меня.
— Ты — следующая, — произносит он беззвучно.
Я хочу отступить, но ноги не слушаются. Женщина шагает ко мне, и её глаза прожигают насквозь. Я вижу себя в их сиянии — маленькую, растерянную, беспомощную.
Она тянет руку. Пальцы длинные, костлявые, в крови. Когда её ладонь почти касается моей щеки — я просыпаюсь.
Я вскрикнула так, что звук отозвался в комнате и тут же утих — будто кто-то выключил громкость мира. Простыня прилипла к коже спиной; холодный пот стекал по шее, волосы прилипли к лбу. Дыхание было беспорядочным, глотки — как после бега: я судорожно вдыхала и выдыхала, пытаясь вернуть контроль над своим телом. Комната ещё держала остатки тёмного сна: в уголках мебели мерцали тени, лунный свет разрезал пространство серебристыми полосами. Но запах — тот запах — не уходил. Он висел в горле, металлом и железом, и каждое моё вдох — как напоминание.
Я инстинктивно прижала ладони к животу, будто могла остановить в нём эхо чужой расплаты. Руки дрожали. Казалось, что кожа на них всё ещё тянет от прикосновений цепей, в висках гудело, как будто кто-то ударил колокол рядом с ушами. Я провела пальцами по предплечью — по коже бежали мурашки. Где-то внутри что-то болело так реально, что казалось: мне вонзали ножи прямо в бок.
Я подпрыгнула, плечи дрогнули, и по телу пробежал холодный озноб. Дрянное, неправдоподобное ощущение физической раны оставалось минуту — две — потом рассеялось, но оставило за собой след: страх, который заполнил всё. Я села на край кровати, опустив голову в ладони. Сердце билось так быстро и тяжело, что казалось: оно сейчас выпрыгнет наружу.
— Это сон, — шептала я себе, но слова вязли, как в густом мёде. Сон, но с такой плотью, с таким звуком — ножи, тёплая кровь, и лицо женщины в капюшоне, смотревшей прямо на меня, как на вину. Я почувствовала, как в голове что-то щёлкнуло: не просто кошмар. Что-то, что называло меня свидетельницей.
Я встала с кровати быстро, с трудом, ощутив слабость в ногах. Холод пола ударил по ступням, и это немного вернуло меня в реальность. Подошла к зеркалу, пряча от себя взгляд на секунду, будто боялась обнаружить там ещё и следы — кровь на губах, порезы на боках, шрамы, которых раньше не было. Стекло отразило бледное, взъерошенное лицо: тёмные круги под глазами, губы чуть посиневшие от дыхания, и глаза — большие, растерянные, с тенью какого-то нового знания. Я провела ладонью по шее — кулон холодил кожу, серебро означало, что я не выдумала украшение. Но внутри катилось беспокойство: что если я и правда не просто видела сон, а увидела нечто, что случилось когда-то? Или случится? Или происходит прямо сейчас?
Мысли хлестали одна за другой. Я вспомнила лицо мужчины в центре круга, подумала о том, как лезвия входили и выходили, о женщинах и мужчинах в капюшонах с их ритуальной методикой. Чувство вины, что я увидела это без разрешения, смешивалось с отчаянной потребностью понять — понять, почему мне это показали. Или почему я это запомнила. Я повернула голову в сторону не желая больше смотреть на своё отражение.
Утро встретило меня бледным, едва прорезавшимся светом за окном. Лондон ещё спал, но город дышал — скрипели редкие машины, где-то гулко закрылся дверной замок, и только редкие вспышки фонарей разрезали серую ткань тумана.
Я заставила себя подняться. Движения были почти механическими: босые ступни по холодному полу, на кухню, включить чайник, достать сковороду, нарезать хлеб. Масло медленно таяло на горячей поверхности, и этот запах простого завтрака вцепился в реальность, удерживая меня от новых провалов в ночной кошмар.
Я смотрела, как поднимается пар, и думала о том, как мало знаю. Как будто вся моя жизнь до этого была пустым предисловием, а сейчас открылась книга, страницы которой обжигают руки. Что делать дальше? Где искать ответы? Поможет ли Кристофер или его семья слишком глубоко замешана? И как мне теперь смотреть ему в глаза — после того, что я увидела во сне, после того, что чувствую внутри?
Я подошла к окну. Рассвет тянулся медленно, окрашивая дома и крыши в холодный серебряный свет. Лёгкий туман стелился над мостовой, и в нём было что-то тревожное, почти магическое. Я прижала пальцы к стеклу и ощутила, как к горлу подкатывает ком — беспомощность, усталость, тянущее чувство, что я утону в этом, если не начну действовать.
"Хватит", — сказала я себе.
Первое, что я должна выяснить, — это правда ли я вижу призраков. Или всё, что со мной происходит, — лишь игра больного воображения. И единственный человек, который сейчас может пролить свет — Джоселин.
Коробка с булочками, сказала я себе. Через час я зайду к ней. Пусть даже это будет подкуп, пусть даже мне придётся жертвовать куда большим ради истины — я должна начать с малого.
Щёлкнул чайник. Звук выдернул меня из липких мыслей, как резкий толчок. Я быстро позавтракала и начала собираться.
Сегодня я выбрала одежду, которая будто бы отражала моё состояние: дерзкая и элегантная, полная решимости. Чёрная юбка, облегающий топ с длинными рукавами глубокого винного цвета, толстый ремень подчёркивающий талию и тонкие чёрные колготки. Высокие сапоги на каблуке, которые стучали по мостовой уверенно, будто у меня нет права на сомнения. Всё это я скрыла под длинным пальто тёмно шоколадного оттенка, которое мягко струилось вдоль ног.
Осень встретила меня влажным воздухом и тонким слоем тумана, растянувшимся по улицам Лондона. Каменные дома выглядели как призраки — будто город сам смотрел на меня, наблюдал. Ветер гонял жёлтые листья вдоль тротуаров, редкие прохожие кутались в шарфы и шагали быстро, не желая задерживаться в утренней прохладе. Я шла по узким улочкам, направляясь на Smith Square, где в маленькой пекарне что возле кафе Линды всегда пахло корицей и свежим хлебом. Туман делал свет фонарей золотистым, почти сказочным, но в этой сказке было слишком много теней.
Остановившись у окна кофейни, я заметила, что Линды нет. Сегодня там работала девочка, недавно устроившаяся к ней на подмену — милое лицо, светлый свитер. Прямо ангел какой то. Я махнула ей рукой, и в ответ получила ту самую вежливую, занято-приветливую улыбку.
Странное чувство обыденности скользнуло в воздухе, мимолётное, но такое приятное. Мне хотелось его удержать ещё хотя бы на минуту. Всего пара дней и в моей жизни уже простыл след былого спокойствия. Я с грусть улыбнулась и наконец вошла в пекарню по соседству. Внутри пахло так, что у меня на секунду закружилась голова. Я выбрала пышные булочки с корицей — свежие, ещё тёплые, сладкий пар от них окутал пальцы. С этой коробкой я двинулась обратно, мысленно готовясь к разговору, который мог всё изменить.
Перед дверью Джоселин я остановилась. Сжала коробку сильнее, почувствовала, как поднимается тревога. Страх узнать правду, которая уже жила во мне догадкой, был почти сильнее, чем желание получить подтверждение. Я сделала вдох, выдох, и всё же постучала. За дверью раздались шаги, шорохи. Замок щёлкнул. Джоселин открыла дверь. Её взгляд был настороженным, но усталым, будто она провела ночь без сна. Я выдавила улыбку и подняла коробку.
— Доброе утро. Я подумала... может выпьем чаю вместе? Я принесла булочки, они только из пекарни.
Говоря это, я ощущала мерзкий осадок внутри: булочки были лишь предлогом, сладкой обёрткой для моих намерений. Но отступать я не могла.
— О, — голос Джоселин дрогнул, но она чуть улыбнулась. — Конечно, заходи.
Её квартира встретила теплом. Здесь пахло ванилью и сушёными травами. Светлые стены, мягкий ковёр, несколько книг на низком столике, тёплый плед на диване. Всё было по-домашнему уютно, будто специально, чтобы убаюкивать тревогу.
Мы прошли на кухню. Джоселин засуетилась — закипятить воду, достать кружки, аккуратно разложить булочки на тарелке. Я смотрела, как она двигается, и мысленно готовила себя к разговору, искала слова, которые не прозвучат слишком прямолинейно.
Когда мы сели за стол, первые минуты прошли в лёгком, почти непринуждённом разговоре. Я сделала глоток чая — крепкого, с терпкой ноткой.
— У тебя очень уютно, — сказала я. — Здесь как-то... спокойно.
— Я старалась, — тихо ответила Джоселин. Её руки чуть дрожали, когда она подносила кружку к губам.
Мы говорили о пустяках. О том, что новая девочка в кофейне всё ещё привыкает к работе. О том, как туман держится над улицами дольше обычного. Я держала кружку обеими руками, будто в ней было моё равновесие. Но внутри я падала всё глубже.
Я глубоко вдохнула и решилась:
— Джоселин... можно спросить тебя кое-что личное? — я задержала на ней взгляд. — У тебя... был родственник? Очень похожий на тебя.
Тишина на мгновение повисла между нами. Лицо Джоселин изменилось — словно в нём сразу поселилась тень. Она поставила кружку на стол, посмотрела мимо меня, в пустоту.
— Да, — наконец сказала она. Голос был тихим, и в нём звучала скорбь. — У меня была сестра. Близнец. Она умерла... недавно.
Её слова ударили в меня, как ледяная вода. Волна осознания захлестнула с головой, оставив только тревогу и гул в ушах. Всё, чего я боялась, всё, что пыталась отрицать, стало реальностью. Я сжала край своей кружки, пальцы побелели. Внутри поднимался холодный ужас — и вместе с ним неизбежное знание: пути назад больше нет.
Напряжение резко начало расти, я не могла это контролировать. Потеря контроля меня напугало, сердцебиение гулом отдалось в ушах. В груди по шелохнулось что то. Край кружки который я сжимала, мой взгляд был прикован только к ней. Паника накатила, я не могу разжать руку. Не могу.
Она сжимается всё сильнее, трещины на чашке выступают. Пространство словно напряжённая нить стянулось в одно мгновение. В груди жгло, невыносимо больно. Я не могла взглянуть на Джоселин, не могла по шелохнуться.
В одно мгновение чашка разлетелась на мелкие кусочки. Фарфор маленькими частичками попадал на пол издавая неприятный звук. Мои глаза расширились и я громко втянула воздух. Взглянув на Джоселин, увидела лишь шок и полное не понимание как это произошло.
— Я... мне нужно ехать на работу, — сказала я быстро, даже торопливо. — Спасибо за чай. И... за разговор.
Я почти выскочила из квартиры, чувствуя на себе взгляд Джоселин, который тянулся до самой двери. Замок щёлкнул за моей спиной, и я наконец смогла вдохнуть — жадно, как после долгого пребывания под водой. Воздух казался сухим и тяжёлым, лёгкие будто отказывались его принимать. Быстро пересекла коридор, дверь в мою квартиру захлопнулась за мной с гулким ударом, который отозвался внутри. Я схватила сумку с тумбы, проверила ключи, телефон, словно всё происходящее требовало конкретных действий, за которые можно уцепиться, чтобы не сойти с ума.
Спуск по лестнице был стремительным. Каждый шаг отдавался в теле толчком. Я выбежала на улицу — влажный воздух Лондона, туман, утренний холод. Пальто я запахнула на груди, словно оно могло спрятать и сердце, и руки, и тот фарфор, что только что разлетелся в чужой квартире.
Машина завелась с первого раза, и я выехала на дорогу. Внутри было одно горящее намерение: доехать до Кристофера и всё ему рассказать. Всё. Сон, кровь, женщину, чашку — то, что горело внутри и превращало меня в чужую себе.
Его слова из машины вчера вечером: «держись подальше». Но я чувствовала — теперь поздно. Слишком поздно. Что-то во мне открылось, и если я не узнаю правду, то погибну под тяжестью этой тайны.
Дорога мелькала мимо, но я её почти не видела. Мысли и страхи жгли сильнее, чем утренний свет. В голове стучало одно: прошлое, настоящее, будущее — всё сплетено, и я должна узнать, что именно держит меня в этих нитях.
И вдруг — звонок. Резкий, как удар. В тишине салона он прозвучал оглушительно. Я вздрогнула, телефон вибрировал в подстаканнике. Незнакомый номер. Сердце подпрыгнуло в горло. На секунду в голове мелькнула нервная, дурацкая мысль: «Надеюсь, это не звонок с того света».
Я взяла трубку.
— Ты где? — голос Кристофера был резким, напряжённым, срывающимся на приказ.
— Уже почти возле офиса, — слова сорвались автоматически, хотя руки дрожали.
— Немедленно разворачивайся и поезжай на объект, — в его голосе звучала тревога, такая жёсткая, что я едва удержала руль. — Я приеду туда с командой через двадцать минут.
Я не колебалась. Резко выкрутила руль, колёса визгнули, машина пошла в разворот. Я поехала туда, куда он сказал. Что-то в его голосе подсказало мне: лучше подчиниться этому приказному тону, чем оказаться в офисе сейчас. Там явно происходило что-то неладное.
— В чём дело? — спросила я, стараясь удержать ровный голос.
— Уильям здесь, — его слова прозвучали, как удар по стеклу. — Этот глупец посмел явиться ко мне без приглашения. Позже он за это поплатится.
По моей коже пробежали мурашки.
— Зачем он пришёл?
— Отец приглашает тебя на семейную встречу, — в голосе Кристофера зазвенел сарказм. — Не верится. У него даже яиц не хватило явиться самому.
И тут он рассмеялся. Коротко, зло. Я впервые слышала его смех — и в этом смехе было что-то невыносимо страшное и одновременно... спасительное.
Я осознала: он встал между мной и собственной семьёй. Щит. Стена. Он отгораживал меня от них, рискуя собой. В груди поднялось тёплое, обжигающее чувство. Благодарность, которая смешалась со страхом. Ведь если он меня защищает — значит, есть от кого.
— До встречи, — выдохнула я и сбросила звонок.
Туман густел, когда я подъехала. Здание вырастало из серости, словно тень прошлого. Кирпичи старого фасада влажно блестели, на них темнели пятна времени. Дверь, обитая железом, казалась слишком тяжёлой для утреннего мира.
Я вышла из машины, шаги гулко отдавались в пустоте двора. Внутри всё сжималось — каждый шаг к этой двери был шагом в неизвестное. Я коснулась ручки: холод пробил пальцы.
Скрип — тяжёлый, болезненный — и я вошла.
Внутри пахло воском, пылью и старым деревом. Сводчатый потолок возвышался над головой, расписанный блеклыми созвездиями. Лучи сквозь узкие окна превращались в серебряные копья света, в которых танцевала пыль. Пол — мозаика. В центре — глаз, радужка из камня. Я ощутила, как он притягивает взгляд, тянет к себе. Под подошвами было тепло — будто символ жил.
По бокам — лавки, изрезанные рунами и узорами. Некоторые свечи ещё тлели, огонь дрожал, будто ждал чужого дыхания.
Здесь было слишком тихо. Но в этой тишине я слышала не только своё сердце. Казалось, стены хранили шёпот старых голосов, и если прислушаться — можно было бы услышать, что именно они хотят сказать.
Я остановилась у самой мозаики, провела пальцами по холодному камню, и мне показалось: он дрожит под моей рукой. В груди снова вспыхнуло жжение — то самое, что я чувствовала у Джоселин, когда чашка разлетелась. Я сделала вдох, глубоко, и осталась стоять, вглядываясь в глаз из камня, в ожидании, что вот-вот что-то произойдёт.
Сначала это был лёгкий звон в ушах, похожий на эхо в пустой церкви. Потом — шёпот. Невнятный, протяжный, словно кто-то говорил сразу за спиной и внутри головы одновременно. Я попыталась оглянуться — но стены храма расплылись, исчезли, и я осталась в бесконечной тьме, наполненной только этими голосами.
— Мы... те, кого забыли. Мы — начало и конец.
Три голоса, сплетённые в один, но каждый — отдельный. Один звучал как хрустящий лёд, другой — как мягкая песня, третий — как нож, разрезающий ткань.
— Когда-то мы ткали нити судеб. Мы знали каждую жизнь, каждый вздох, каждую смерть. — Голос певучий, женский, тянул слова, как струну.
— Мы были светом и тенью, равновесием. Но пришли те, кто захотели переписать ткань мира. — Голос холодный, как ветер над могилой.
— И нас связали, заковали, заставили молчать. — Голос резкий, сухой, как камень о камень.
Внутри у меня всё похолодело. Шёпоты не просто рассказывали историю — они вживляли её в меня. Картинки мелькали перед глазами: огромный станок, на котором ткались нити; руки женщин, переплетающих жизнь и смерть; а потом — цепи, чёрные как смоль, закручивающиеся вокруг их тел.
— Мы были тремя. Мы были всем. Но они отняли у нас силу, превратив в проклятие.
Я сжала кулаки, сердце билось глухо, как колокол.
— Нас боялись. Нас жгли в кострах памяти. Но мы не исчезли. Мы остались... в тебе.
Последние слова пронзили меня. Я не могла дышать. В груди всё сжалось, и в тот же миг внешний мир окончательно растворился. Был только голос — триединый, врезающийся прямо в сознание. Я чувствовала, что становлюсь проводником их памяти, их боли.
— Ты — та, кто должна вспомнить. Ты — та, кто должна завершить.
Тьма сомкнулась вокруг. Я опустилась на колени, ладони сами вцепились в холодный камень мозаики. Паника нарастала, я не могла пошевелиться.
И вдруг — прикосновение. Настоящее, тёплое, живое. Сильные руки обхватили мою талию, подняли с пола. Голоса оборвались, как оборванные нити. Тьма рассыпалась. Я вдохнула резко, рвано, словно только что выплыла из глубины.
Меня развернули — и я столкнулась взглядом с Кристофером. Его лицо было напряжённым, обеспокоенным. В его глазах не было холодного сарказма или привычной игры — только тревога.
И тогда я ощутила его руки. Его пальцы на моей талии — крепкие, горячие, такие настоящие после того, что только что происходило. От тепла по коже побежали мурашки, будто меня коснулся ток. Тревога начала спадать, и вместе с ней пришло другое чувство — странное, новое, тянущее изнутри. Между нами будто замкнулась невидимая нить. Я смотрела на него, и всё вокруг снова исчезало, но уже иначе: не тьма и шёпот, а жар, сосредоточенный только здесь, только между мной и им. Моё дыхание сбилось, сердце в груди забилось ещё сильнее, но теперь не от страха.
Я чувствовала, как его руки держат меня, не отпуская, как будто я могла снова провалиться — и он не допустит этого. Эта близость пьянела, сбивала мысли. Я впервые за долгое время не боялась — а позволила себе утонуть в ощущении чужого тепла, которое стало вдруг страшно нужным.