Амалия
Звезда моего вечера стоял прямо передо мной, но в этот миг он был всего лишь тенью. Шёпот прокатился по банкетному залу, словно лёгкий сквозняк, и десятки глаз впились в меня, разглядывая, оценивая, смакуя. Казалось, их взгляды были чем-то осязаемым — липким и холодным, они облепляли меня, лишая воздуха. Кристофер сам притянул к нам это внимание, и оно жгло кожу, оставляя невидимые ожоги.
Из груди вырвался нервный смешок — такой, каким смеются, когда вот-вот не выдержат и заплачут. Я почувствовала, как старый страх, когда-то вытесненный из моей жизни, возвращается. Лица гостей расплывались, сливались друг с другом, превращаясь в неясные маски. И я снова была той девочкой, которую дразнили, толкали плечами, вытесняли из круга. Дети были жестоки, и я помнила каждый шаг по коридорам школы, когда мне приходилось прятать глаза, лишь бы не встретиться с насмешкой. Я долго училась дышать полной грудью, не боясь их взглядов. Но сейчас — казалось, весь зал превратился в тот самый школьный коридор. Сердце билось гулко, неровно, отдаваясь болью в висках. Грудь стянуло так, будто на неё положили каменную плиту. Желание сбежать росло с каждой секундой. Я теребила пальцы, пытаясь зацепиться за что-то реальное, пока паника расползалась по телу, как яд.
Нет. Не поддаваться.
Я зацепилась за злость. За ту самую, что поселилась во мне из-за него. Злость на Кристофера, виновника этого спектакля. Злость на то, что он решил, будто всё можно исправить одним рыцарским жестом. И, черт возьми, в зале были те, кто смотрели не только на меня, но и на него — и не узнавали. Они не привыкли видеть его таким.
Это дало мне силы.
Я нашла глазами Александра. Его лицо сияло весельем и торжеством. Он молча говорил мне: шалость удалась. Это стало моим якорем. Я выпрямилась, набросила на лицо маску и развернулась к Кристоферу.
— Что ты творишь? — голос мой был сух и резок, как щёлк кнута.
— Что ты здесь делаешь? — холодно, по слогам, повторил он свой вопрос, будто вырезая его изо льда.
— Весело провожу время, — с ухмылкой бросила я. — Мой самовольный выходной оказался слишком скучным, и твой брат предложил мне скоротать вечер куда интереснее.
Его кулак дрогнул, мышцы напряглись. Он перевёл взгляд на Александра, и в нём мелькнуло нечто опасное. Но не для меня. Для брата. Я же наслаждалась этим зрелищем. Если он думал, что этот его жест искупит вину передо мной — он ошибался.
— Ты хоть понимаешь, во что ввязалась, надев это? — его глаза опустились к моему кулону.
Сколько можно? Почему они все к нему прицепились? Для меня он — всего лишь память о бабушке. Но если они видят в нём что-то большее — это играло мне на руку.
— Нет, не принимаю и было бы не плохо если бы ты объяснил.— приняв оборонительную позицию сказала я. -Но прежде чем ты это сделаешь - извинись.
— Прости, что ты сказала?— спросил мужчина, так словно находился в шоке от того что я вообще посмела такое сказать.
— То что слышал.— я расправила плечи, его реакция злила и тем самым предавала уверенности. — Я хочу что бы ты извинился за то как ты поступил со мной сегодня утром.
Мужчина кажется только сейчас начал воспринимать мои слова всерьез.
— Если я извинюсь перед тобой, прямо здесь и сейчас, перед всеми, ты покинешь это место?
Я хотела ответить резко, но тут — заметила.
За его спиной что-то мелькнуло. Размытая тень. Словно сгусток воздуха прошёл сквозь зал. Я прищурилась, пытаясь уловить... и замерла.
У бокового выхода стоял мужчина. По нему было видно: он не из этого времени. Его одежда была старинной — длинный тёмный плащ, расшитый серебряной нитью жилет, кружево у воротника рубашки, сапоги с квадратным носком. Всё выглядело так, словно он сошёл с одного из портретов, висящих в коридорах особняка Хэмптонов. И черты его лица... строгие, благородные, холодные — были до боли похожи на их семейные.
Я почувствовала, как волосы на затылке встали дыбом. Моё дыхание стало коротким, хриплым, и я едва не отступила. Но его взгляд... его взгляд держал меня. В нём было что-то... узнающее. Мне стало страшно. Страшно так, что внутри всё замерло. Но вместе с этим в груди разгоралось другое чувство — жгучее желание узнать, кто он.
Я шагнула. Сначала нерешительно, потом быстрее. Мир вокруг стёрся. Шёпоты гостей исчезли. Остался только он.
Я прошла мимо Кристофера, почти не замечая его. Его недоумённый взгляд прожигал мне спину, но я не остановилась. Я шла за этим призраком прошлого.
Он медленно двинулся к боковой двери, и я последовала за ним, словно заворожённая.
Коридоры встретили нас тишиной. Тяжёлые стены, старинные портреты в золочёных рамах, мерцающий свет факелов... и его силуэт впереди. Я не чувствовала ни времени, ни пространства. Всё исчезло. Я шла только за ним.
Кристофер следовал за мной. Его шаги звучали позади, тяжёлые, сдержанные. Иногда я ловила его взгляд — полный непонимания и тревоги. Он не видел того, что видела я. Но любопытство, жажда ответов — были сильнее, чем факт того что я покажусь сумасшедшей.
И вот — мы остановились. Перед нами возвышалась массивная дверь. Дубовая, с железными обручами, с резьбой в виде древних символов. Её ручка — из потемневшей меди, украшенной фигурой змеи, кусающей свой хвост.
Мужчина у двери поднял руку, указал на неё и застыл.
Наконец оглянувшись на Кристофера, я пометила что его лицо было серьёзным, но в глазах — пустота. Он не видел того, кто стоял перед нами.
— Ты ведь не видишь его, верно? — шёпотом спросила я.
— Кого? — нахмурился он. — Амалия, здесь только ты и я.
— Мужчину, — я сглотнула. — В старинной одежде. Он вёл нас сюда. Ты правда ничего не видишь?
Кристофер медленно покачал головой. Его взгляд скользнул по двери.
— Нет. Но если что-то ведёт тебя — значит, тебе нужно это увидеть. Я останусь рядом.
Посмотрев на него я нахмурилась, впервые в его голосе услышала не ледяную отстранённость, а тревогу. Настоящую.
Я перевела взгляд на мужчину. Он стоял всё там же. Его губы дрогнули, но слов не было. И всё же в моей голове раздалось:
«То, что ты ищешь — за этой дверью». Голос что прозвучал в моей голове так словно мужчина просто хотел помочь мне и в конце закончив со своей задачей, поставил перед фактом.
Не колеблясь ни секунды, я шагнула вперёд и обхватила тяжёлую медную ручку. Лёд пробежал по ладони и я толкнула дверь.
За ней открылся ритуальный зал.
Это было святилище тьмы. По другому не описать то что открылось предо мной.
В центре пола — круг, выложенный из чёрного и белого камня. В нём — символ глаза, уже знакомый мне, окружённый узором из рун. По трещинам в камне струилась пыль, словно оживавшая от каждого вдоха. Стены были заставлены книжными полками — высокими, до самого свода. Книги в потёртых кожаных переплётах, со сломанными корешками и печатями, хранили в себе не одно столетие. Между ними торчали колбы с засохшими травами, сосуды с порошками, шкатулки, покрытые паутиной. По углам стояли канделябры со свечами; на некоторых ещё виднелись следы воска, словно они догорали недавно. В воздухе витал запах — пряный, горький, тяжёлый. Смесь ладана, лавра и чего-то металлического, похожего на кровь. Купол потолка был расписан звёздным небом. Но звёзды поблекли, тускло мерцая, словно кто-то погасил их свет.
И в этой тишине я ощутила: здесь живёт сила. Старая. Опасная. И она ждала меня.
Когда дверь с тяжёлым скрипом закрылась за моей спиной, я ощутила, как холодный воздух зала обволок меня. Внутри всё казалось застывшим, как в склепе, но в то же время живым. Я сделала шаг вперёд, и в груди что-то дрогнуло.
Мой спутник вошёл следом. Его шаги гулко отозвались в каменном полу, но он двигался сдержанно, настороженно, словно опасался потревожить то, что дремало здесь веками.
Я остановилась у круга в центре. Камень под ногами будто вибрировал, отзывался на моё присутствие. Глаза сами скользнули к полкам, где среди бесконечных томов выделялась одна книга — она была выдвинута сильнее других, словно сама просилась в руки.
— Ты это тоже видишь? — спросила я.
Кристофер нахмурился.
— Да. Это не совпадение.
Я подошла ближе. Обложка была из тёмной кожи, испещрённая глубокими царапинами. На ней — символ трёх переплетённых нитей и надпись: Мойры. Я ощутила, как кровь в жилах похолодела.
Книга открылась с трудом, страницы хрустели от старости. Пыль поднялась облаком, запах её был терпким, древним. Я провела пальцами по строкам — слова были написаны чернилами, которые будто не поблекли вовсе.
"Они были трое. Хранительницы ночи. Три нити судьбы, переплетённые воедино. Их сила держала равновесие между светом и тьмой. Но когда люди посмели дерзнуть и призвать их к служению, одна из них вознесла проклятие над теми, кто решился пленить их."
Я чувствовала, как сердце бешено колотится. Каждый символ на странице отзывался во мне чем-то необъяснимым.
— Кристофер... — мой голос дрожал. — Что, если... я — одна из них? И это и есть ответ на мой вопрос? Что, если этот кулон... не просто память о бабушке?
Он молчал, напряжённо глядя на меня, но потом медленно выдохнул и сел на край стола, переплетя пальцы.
— В таком случае ты должна усвоить лишь одно... — его голос был низким, почти хриплым. — Ни я, ни мой отец тебе не друзья.
Слова звучали как приговор.
В этот миг по коридору снаружи раздались шаги. Тяжёлые, мерные, гулкие. Они приближались, отдаваясь эхом в каменных стенах. Я замерла, стиснув страницы книги. Кристофер поднял голову, его глаза почернели от напряжения. Тишина ритуального зала стала ещё гуще, чем прежде.
Мужчина резким движением занятную меня за тяжёлую ширму, увитую тканью и узорами, напоминающими звёздное небо. Я ощущала, как каменный пол под ногами холодит, но всё это мгновенно потеряло значение — я стояла вплотную к нему. Его плечо касалось моего, дыхание обжигало щёку, а сердце билось так громко, что, казалось, оно выдало бы нас раньше времени.
Его рука почти случайно скользнула по моей талии, когда он попытался устроиться удобнее в тесном пространстве. Я затаила дыхание. В груди разлилось то самое чувство, от которого я так долго бежала: притяжение. Опасное, обжигающее, ненужное — но столь неотвратимое.
Он посмотрел на меня сверху вниз, его глаза блестели в полумраке, и расстояние между нами стало невыносимо малым. Я знала, что стоит мне чуть потянуться — и его губы окажутся на моих. Мы замерли, на миг став пленниками этого притяжения.
Нет. Я не могу позволить себе этого. — попыталась я мысленно убедить себя, но тело не слушалось. Я буквально чувствовала, как тянусь к нему, как будто это было неизбежно.
И вдруг шаги раздались совсем рядом. Мы оба вздрогнули и, словно сговорившись, замерли, затаив дыхание.
Дверь с протяжным скрипом отворилась. В комнату вошёл Джеймс Хэмптон. Его походка была уверенной, властной. Рядом с ним шёл мужчина в строгом костюме с серебряной булавкой в виде треугольника. Мужчина, склонившись ко мне так близко, что его губы едва коснулись моего уха, прошептал:
— Это Уильям. Правильнее будет сказать... правая рука моего отца.
Я почувствовала, как его дыхание коснулось моей кожи, и мурашки побежали по спине.
Мы оба осторожно выглянули из-за ширмы.
Джеймс прошёл к алтарному кругу и медленно обвёл взглядом помещение. В его руках была свёрнутая пергаментная бумага, перевязанная чёрной лентой.
— Всё идёт по плану? — его голос звучал низко, властно.
— Да, — ответил Уильям. — Мы уже нашли подходящего для нового ритуала. Осталось лишь подготовить сосуд.
Джеймс задержался у полок с книгами, проводя пальцами по корешкам. Его движения были размеренными, но в каждом из них чувствовалась стальная решимость.
— Сосуд... — протянул он, словно пробуя слово на вкус. — Главное, чтобы он был достойным. Если выбрать неверно — мы потеряем всё.
В его голосе не было ни сомнения, ни жалости. Только холодная необходимость.
— Вы уверены, что никто не догадывается? — уточнил Уильям.
Джеймс чуть усмехнулся уголком губ.
— Даже если кто-то и догадывается — это не имеет значения. Судьба всегда работает на тех, кто умеет её подчинять.
Эти слова прозвучали так, что я едва не вздрогнула.
Они ещё несколько минут обсуждали детали, потом Джеймс резко закрыл книгу, которую взял с полки, и отдал знак Уильяму.
— Уходим. Ночь будет долгой.
Их шаги стихли в коридоре.
Мы осторожно вышли из-за ширмы. Воздух казался ещё более тяжёлым, пропитанным чужой властью. Я прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешеное сердцебиение.
— Кристофер... — мой голос сорвался.
Не знаю что я собиралась сказать. Скорее я была напугана происходящим и просто решила напомнить самой себе, что я тут не одна. Он посмотрел на меня серьёзно, его лицо было напряжено.
— Именно поэтому я настоятельно советую тебе убраться от сюда. Отец может быть обольстительным, может улыбаться и говорить мягко... но если он почувствует угрозу — он уничтожит. Без колебаний. Я не позволю, чтобы он добрался до тебя.
Я смотрела на него, и в груди копилась буря. Его слова резали сильнее, чем если бы он выкрикнул в лицо: «Убирайся отсюда».
Словно меня, только что прикоснувшуюся к чему-то древнему, сильному, незримому — выбросили прочь, как ненужную.
— Знаешь, — голос дрогнул, и я тут же возненавидела себя за это, — тебе так удобно решать всё за меня. То скрываешь, то предупреждаешь, то приказываешь... Ты хоть понимаешь, что этим ты ничем не лучше своего отца?
Он резко повернулся ко мне, глаза сверкнули опасным блеском.
— Не смей сравнивать меня с ним, — прошипел он, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Я пытаюсь спасти тебе жизнь, а ты ведёшь себя так, будто знаешь, во что вляпалась.
— А может, знаю! — бросила я, сама не веря собственной дерзости. — Может, я чувствую это лучше, чем ты! Ты даже представить не можешь, как это — ощущать, что твоя кожа горит от чужих слов в старой книге, будто они написаны для тебя. Может, я и правда Мойра... и если так, то ты — последняя преграда между мной и ответами.
Он шагнул ближе, и я почувствовала его дыхание. В глазах — борьба. Он был зол, почти яростен, но где-то глубоко под этим — скрывалась другая боль. Тяжёлая, мучительная.
— Ты не понимаешь, — тихо, почти сдавленно сказал он. — Если ты и правда Мойра, если всё это подтвердится... я стану не защитой для тебя, а причиной твоей гибели.
Эти слова выбили у меня почву из-под ног. Я замерла, вцепившись пальцами в край стола.
— Ты... боишься меня? — прошептала я.
— Я боюсь себя, — резко оборвал он, будто выстрелил. Потом, отведя взгляд, добавил глухо: — Я отвезу тебя домой.
Я захлопнула за собой дверь машины, и тишина тут же обрушилась на нас, как свинцовый купол. Внутри пахло кожей и слабым ароматом табака, который будто впитался в обивку сидений. Я устроилась в кресле, натянула ремень, но ощущение безопасности он мне не давал — наоборот, казалось, будто этот ремень держит меня в клетке рядом с ним.
Кристофер молчал. Его руки крепко лежали на руле, пальцы переплелись, и лишь по едва заметному подёргиванию сухожилий можно было понять: внутри он тоже не спокоен. Но лицо оставалось каменным, неподвижным, словно высеченным из мрамора.
Мотор загудел, машина тронулась, мягко вплетаясь в ночной поток. За окном мелькали фонари, редкие прохожие, витрины магазинов, но я почти ничего не видела — глаза застилала вязкая пелена мыслей.
Сначала я пыталась подавить их. Но внутри всё бурлило.
Сомнения, как ядовитые корни, пронизывали сознание. Что, если это правда? Что, если я — Мойра? Что, если кулон — не просто память о бабушке? Я видела перед глазами строчки книги: «три нити судьбы, переплетённые воедино». Чувствовала, как слова буквально обжигают меня, как будто они были выжжены внутри ещё до того, как я прочла их.
А потом в этой путанице мыслей всегда всплывал его образ. Его холодные глаза, его слова — резкие, как лезвие ножа: «Я — не твой друг. Ни я, ни мой отец».
Боль от этого была почти физической.
Я повернулась к нему, не выдержав тишины. Его профиль был сосредоточен, напряжён. С каждой секундой он казался мне всё дальше. И одновременно — ближе, потому что я ощущала, как воздух между нами электризуется.
— Ты так и собираешься молчать? — вырвалось у меня.
Он не повернул головы. Только чуть сильнее вдавил ногу в педаль, и машина ускорилась.
— Я сказал всё, что нужно.
Я сжала кулаки, ногти впились в ладони.
— Всё? Это ты называешь «всё»? Я только что прочла, что могу быть кем-то, о ком вы мечтаете сотни лет, или кем-то, кто должен быть уничтожен, — и ты думаешь, мне хватит пары твоих холодных фраз?
Его челюсть напряглась. Он продолжал смотреть на дорогу, но голос зазвучал низко, с глухой яростью:
— Ты не понимаешь, во что втянешь себя, если начнёшь копать глубже.
— Так объясни! — я почти сорвалась на крик. — Ты хотя бы раз можешь перестать играть в эти тайны и сказать правду?!
Он резко повернул ко мне голову, и на миг наши взгляды столкнулись. Его глаза — тёмные, тяжёлые, сдерживающие что-то огромное.
— Правда убьёт тебя, — сказал он холодно. — А я не собираюсь давать тебе в руки оружие против самой себя.
Я замерла, будто он ударил. Горло сжалось.
— Значит, лучше держать меня в неведении? Лучше, чтобы я сходила с ума от того что со мной происходит, чем хотя бы знала, кто я?
— Да! — рявкнул он так резко, что я вздрогнула. — Потому что незнание — это единственное, что пока защищает тебя.
Он замолчал, но внутри меня уже полыхал пожар. Я не могла его остановить.
— Ты боишься. — Голос дрожал, но слова были острыми. — Не меня, не моего кулона, не этой проклятой книги. Ты боишься себя. Ты знаешь, что если я и правда Мойра, ты станешь той причиной, по которой всё закончится для меня. И поэтому ты держишься холодным. Прячешься за маской. Но это не защита, Кристофер. Это трусость.
Его пальцы с силой сжали руль, пластик жалобно скрипнул. Несколько долгих секунд он не отвечал. И только дыхание стало тяжелее, выдавая, что мои слова попали в цель.
Я отвернулась к окну, прикусив губу. В груди всё горело. Я не знала, кто я. Не знала, в чём правда, а в чём обман. Всё, что я знала наверняка — так это то, что я больше не могу быть пешкой в чужой игре. Я узнаю всё. Любой ценой. Но, чёрт возьми, почему же даже сейчас, когда он причинял мне боль словами и холодностью, я чувствовала это притяжение? Каждое его движение, каждый вздох, каждый взгляд пробуждали во мне то, что я боялась назвать. Влечение. Искры, которые мы оба старались не заметить, но которые вспыхивали между нами с каждым ударом сердца.
Машина остановилась у моего дома. Фары выхватили входную дверь, и темнота снова поглотила улицу.
Я молча расстегнула ремень. Руки дрожали, но я не хотела, чтобы он это заметил.
— Спасибо за... поездку, — выдавила я, не смотря на него.
Я уже потянулась к ручке двери, когда он заговорил.
— Прости.
Одно слово. Тихое, хриплое. Будто вырванное у него изнутри.
Я замерла, но не обернулась. Слёзы подступили к глазам. Я не ответила. Просто открыла дверь, вошла и захлопнула её так, будто хотела отсечь всё, что тянуло меня к нему. Шаги по тротуару отдавались гулко, будто по пустому залу. Я чувствовала на себе его взгляд, но не обернулась. Лишь когда дверь в подъезд закрылась за моей спиной, ноги подкосились. Я прислонилась к двери, закрыла лицо ладонями и позволила слезам вырваться наружу. Они текли горячими струйками, смывая боль, злость, отчаяние. Всё, что я так упрямо держала в себе. Я плакала о том, что не знаю, кто я. О том, что довериться ему страшно. О том, что притяжение к нему сильнее разума.
Я плакала, потому что впервые за долгое время чувствовала себя совсем-совсем одной.
Квартира встретил меня тишиной. Такой густой и липкой, что я едва не задыхалась. Обычно эта тишина была привычной — защитной, как старое одеяло, под которым я пряталась от бурь. Но сегодня она казалась враждебной. Будто стены знали больше, чем я, и молча осуждали меня за то, что я так слепа.
Я прошла в гостиную. Там горела лишь одна лампа, которая я забыла выключить, её мягкий свет падал на диван и стопку книг, которые я оставила днём. Всё казалось таким обыденным. И всё же я уже чувствовала — ничего не будет прежним.
Я опустилась на диван, притянула к груди подушку и уткнулась в неё лицом. Но слёзы снова выступили на глазах. Я пыталась их сдержать, но тело предавало — дрожь пробегала по плечам, грудь сжималась, дыхание сбивалось.
— Кто я?.. — прошептала я в тишину.
Ответа не было. Только стук моего сердца и слабое потрескивание лампы.
Я вспомнила книгу снова. Слова, что застряли в голове, как занозы. «Три нити судьбы, переплетённые воедино». И кулон... я сжала его в кулаке, ощущая холод металла. Этот кулон всегда был частью меня. Но что, если он — ключ? Что, если я всё это время носила на себе печать чего-то такого, от чего весь мир предпочёл бы отвернуться?
Я подскочила с дивана и, словно одержимая, прошлась по комнате. Мысли метались, сталкивались.
Если я — Мойра... значит, я — угроза. Но кому? Им? Себе? Или всему миру?
Образ Кристофера вспыхнул в памяти. Его глаза, его голос, его рука, почти случайно легшая на мою талию за той ширмой. Тепло от этого прикосновения до сих пор горело на коже.
— Идиот, — выдохнула я со злостью, больше на себя, чем на него. — Холодный, надменный... но почему же я чувствую, что рядом с тобой мне безопаснее, чем где-либо?
Слёзы снова выступили, но теперь они были и от боли, и от злости, и от непонимания.
Я прошла к окну, отдёрнула штору. За стеклом тянулась улица, освещённая редкими фонарями. Всё выглядело таким обычным: прохожие, машины, даже кот, перебежавший дорогу. Но я видела это как будто сквозь трещину. Мир жил своей жизнью, а я стояла на границе чего-то огромного, тёмного и необратимого.
И внутри что-то щёлкнуло.
Я не могла больше прятаться. Не могла сидеть в стороне, позволять им решать за меня. Если я и правда Мойра — я должна узнать правду. Всё. Даже если это разрушит меня.
Я вернулась на диван. В голове шумело, сердце гулко стучало в груди, мысли переплетались в узлы. Я пыталась собрать их в систему, но они всё равно вырывались наружу. Закрыв глаза, я обняла подушку, вдыхая её запах. Это было единственное, что ещё напоминало мне о доме, о нормальности.
И вдруг — словно удар молнии. Я вспомнила. Я обещала Элис перезвонить.
Сомнение сразу сжало грудь. Стоит ли ей всё это рассказывать? Стоит ли вообще впутывать её в это? Она может не поверить. Или, наоборот, испугаться. Но... это же Элис. Она поймёт. Я знала это так же точно, как знала своё имя. Пальцы дрожали, когда я набрала её номер. Несколько гудков — и её бодрый голос, будто она ждала моего звонка всё это время:
— Ну наконец-то! Я уж думала, ты умерла или тебя похитили марсиане.
Я глубоко вдохнула и всё рассказала. Не всё в деталях, но достаточно, чтобы это звучало безумием. Про храм, про книгу, про кулон, про Кристофера, про их отца. Про то, что я, возможно, не та, кем себя всегда считала.
Когда я закончила, наступила пауза. Я услышала её резкий вздох.
— Подожди, подожди! — в её голосе смешались шок и восторг. — Ты сейчас серьёзно? Это... Это охренеть как круто! Я, конечно, в шоке, но... Господи, да ты понимаешь, что это звучит как лучший роман моей жизни?
— Элис... — прошептала я. — Я не знаю, кто я.
— Ну и что? — отрезала она. — Ты для меня всё та же ты. С кулоном или без, Мойра или баронесса из соседнего квартала — неважно! Я тебя принимаю любой. Всегда. А знаешь, что ещё? — в её голосе зазвенела неподдельная радость. — Я всю жизнь мечтала быть частью чего-то тайного и мистического. Так что, подруга, считай — я с тобой до конца!
Я прижала телефон к уху, чувствуя, как уголки губ сами предательски дрогнули. Внутри всё ещё царил хаос, но рядом с её смехом и этим абсурдным энтузиазмом тьма отступила хоть на шаг.
— Спасибо, — выдохнула я. — Ты даже не представляешь, как мне это было нужно.
Элис лишь хмыкнула и заявила:
— Представляю. И уж будь уверена, если тебя ждут тайные заговоры и проклятия, я буду первой, кто принесёт попкорн.
Я искренне улыбнулась впервые за весь день. Но веки всё равно налились свинцом. Сон подкрался резко, словно кто-то выдернул почву из-под ног. Темнота сомкнулась, и я провалилась в неё, не успев даже понять, чего жду — кошмара или откровения.