Исповедь

В моих ушах стоял звон выстрела. В костях гудел адреналин, смешанный с болью. Данте попал в грудь, задев лёгкое. Я помнил, как приходил в сознание, а потом отключался. Помнил обрывки фраз, потому и знал, что произошло. Но злился дико из-за того, что они говорили обо всём только не о ней. Марита. Её имя заезженной пластинкой крутилось в голове. Как только ускользал во тьму, её мягкий голос и последнее «люблю» помогали прогонять мрак и всплывать на поверхность, чтобы слышать разговоры о моём состоянии.

Меня бросало в ад, я вспоминал стрельбу, её испуганное лицо, глаза, как у лани. Чувствовал до сих пор тёплые ладони на своих щеках. Тот надорванный на грани голос, когда призналась в любви. Я пытался встать, но тут же терял сознание и снова погружался во тьму. Это состояние, подвешенное в невесомости, когда ты не можешь полностью осознать, что произошло, сколько прошло времени, где Марита? И неполной тьмой, которая укроет и не позволит думать ни о чём, бесило. Чертовски. Охренеть, как злило меня. Но я сомневался, что накрой меня тьма, я не вспоминал бы её имя. Даже в забвении оно было бы единственной моей молитвой.

Когда очнулся и смог удержать глаза открытыми, нашёл отца. Он сидел возле кровати и наблюдал за мной. Кажется, тихий вздох сорвался с губ, когда он увидел, что я в сознании. Задать вопрос тот самый, что назойливо крутился в голове заставляя душу болеть, так как не болело тело, задать не мог. Трубки повсюду, губы не слушаются, тело не двигается.

— Теперь всё решено, сын, — тихо сказал отец. Он подался ко мне и кажется положил свою руку на лоб. — Рад что ты очнулся. Терпи дальше будет хуже. Боль она взорвёт тебя изнутри, так что набирайся пока сил и не борись. Она жива.

Последние слова заставили меня расслабиться и поверить. Отец не настолько жесток, чтобы лгать. Послушав его, закрыл глаза. Теперь другое знание крутилось в голове «она жива». Марита где-то там, но я найду её. Придётся отпустить желание сопротивляться и бежать нужно дать время ранам затянуться, а телу восстановиться. Но как только это произойдёт, я найду её.

Её глаза преследовали меня, пронзая до глубины души. Марита говорила со мной, но каждый раз виде́ния менялись. В одном говорила "люблю" и смотрела так, будто я самое ценное, что есть в её жизни. В другом прогоняла, говоря, что ненавидит. Любит, но больше не может оставаться рядом. А я смотрел на свои руки, покрытые кровью, и падал на колени от боли.
В подобные моменты распахивал глаза чувствуя, как сердце грохочет в груди от страха. Да. Всеобъемлющий он пожирал моё сознание. Я чувствовал, как дрожу, как вспотело тело, пока не понимал, то лишь сон. Всё смешалось в моей голове от лекарств и постоянной отключки. День. Ночь. Я не знал где? Который час? Какой день? Сколько прошло времени, пока я как овощ валялся под капельницами, а мониторы сканировали моё тело и давал своему телу восстановиться? Когда окончательно очнусь, я уйду, чтобы найти её.

***

— Он скоро очнётся...

— Дай ему снотворное...

— Пусть узнает правду, — голос отца. — Он справится.

«Где же ты, Марита? Я ищу тебя повсюду, но везде тьма. Ты оставила меня. Ушла. И теперь снова не рядом».

— Где она? — прорываясь насильно сквозь дурман, прорычал.

Голоса смолкли и передо мной появилось лицо папы. Тяжело было преодолеть действие лекарств на мой мозг, но она стоила всего. Любой борьбы.

— Ушла.

Единственное слово заставило всё внутри сжаться. Боль душевная вытеснила отголоски физической. Мне не было больно так сильно, даже когда Марита держала моё лицо в своих ладонях и прощалась, думая, что я умираю.

— Где она? — снова хрипло спросил.

Содом зарычал от моей настойчивости. Отец нахмурился и поджал губы.

— Она со своей семьёй.

Ещё один удар, который больно дал под дых. Дыхание сбилось. Я запаниковал, почувствовав, как страх стискивает сердце. Скребётся, царапая разум. Сводит с ума. Я начал сопротивляться лекарствам, которые дурманили сознание. Трубкам, которые тянулись к моим рукам. Выдернул одну иглу бросил окровавленный шланг и потянулся к другой, когда четыре пары рук остановили меня.

Всё произошло за секунды. Вошёл врач, протянул руку, вводя что-то в трубку капельницы. Он двигался дьявольски быстро, но для меня всё казалось замедленной съёмкой. Сил сражаться с двумя мужчинами не было, но я ещё какое-то время оставался в сознании. Отец посмотрел на меня, пока Содом прижимал к кровати.

— Будешь так поступать навредишь себе. Разойдутся швы и тогда, где ты окажешься, сын? — по краям зрение туманилось, а потом и вовсе почернело, затягивая меня в тот безумный дурман, в котором пребывал всё время. Я не хотел возвращаться туда. — Ты окажешься в самом начале, и тогда мы начнём с нуля. Время ты потеряешь его.

Наверное, он говорил ещё, но я уже утонул и мне было холодно. Та чернота она льдом обжигала, и я кричал, но знал, никто не слышит.

***

Попытка, номер сто пятьдесят. Или двухсотая? Я сбился со счёта. Но в этот раз, открыв глаза, понимал, прошло достаточно времени. Трубок больше не было. Мониторы все ещё стояли рядом, но их провода не опутывали мои руки. Похоже, я окреп достаточно, чтобы с меня сняли медицинские кандалы. Тишина повсюду будто я один находился в комнате. Да я был в комнате. В доме отца. Они перевезли меня туда, где думают смогут контролировать, но какое же это заблуждение. Тот, кто не хочет подчиняться никогда не позволит удержать себя.

Откинув одеяло, посмотрел на ноги пошевелил пальцами. Отлично. Двигаться могу. Ровный шов тянулся по груди так похожий на тот, который был на теле Мариты. Её имя будто звон колоколов набатом отдалось в голове. Во рту пересохло. Руки немного дрожали, но то, что творилось внутри, причиняло адскую боль. Я догадывался, что-то произошло, но в тех редких случаях, когда удавалось дотянуться до сознания и выплыть из темноты отец призывал успокоиться и набраться сил. Позволить телу восстановиться. Я ничего не знал о ней. И это мучило меня.

Свесил ноги с кровати и поморщился, когда понял, что каждое движение даётся с трудом. Боль пульсировала по всему телу от одного нервного окончания к другому и возвращалась в исходную точку, чтобы начать сначала. Адски. Невыносимо.

— Не думаю, что ты уйдёшь далеко, — голос Содома ворвался в мою тишину. Разорвал.

Не оборачиваясь, поднялся и встал на ноги. Сделал шаг. Потом ещё один. Пока не остановился напротив брата. Нас разделяло всего пара метров.

— Где она?

— Есть ещё какие-нибудь вопросы? — беспечно махнув рукой спросил Содом. — Не хочешь узнать, что произошло? Или сколько ты провёл в состоянии овоща?

Я чётко слышал злость в его словах. Даже ярость и она была направлена на меня.

— В чём дело? — прищурился, ожидая правды. Он не станет лгать перейдёт сразу к сути.

— В чём дело? Серьёзно? — рычал Содом, отбросив сдержанность. — Ты провёл на больничной койке шесть недель. И всё это время вёл себя, мягко говоря, агрессивно. Приходилось постоянно смотреть за тобой и держать на успокоительных иначе ты бы снова разнёс всю палату в идиотской попытке найти ту, что ушла.

— Разнёс палату?

— Ты даже не помнишь, как пришёл в себя и вырвал капельницу? Или о том, как в другой раз врезал медсестре, которая присматривала за тобой? — конечно, я помнил о первой своей попытке, но остальное стёрто напрочь из памяти. — Или о том, когда вскочил с кровати как псих и таща за собой капельницы и приборы направился к двери?

Ничего. Абсолютно.

— Ты злишься на меня.

— Мягко сказано, — на вопрос в моих глазах он скрестил руки на груди и немного смягчился. Тогда я увидел боль, которую причинил. Боль от того, что находился на волосок от смерти. Спал с ней на операционном столе, потом на кровати пока не пришёл в себя. — Ты моя семья.

В признании Содома было всё. Наша связь как братьев. Кровь, которая текла по нашим венам. Семья. Да.

— Где она? — тихо пронизано болью снова спросил. — Не лги.

— Обмен. Я взял её в заложницы и обменял на запись о том убийстве. Запись, посмотрев которую она отказалась от тебя, — наверное, у меня из носа в тот момент повалил дым. — Не злись это нужно было сделать иначе...

Он недоговорил. Я вмиг преодолел разделяющие нас два шага и вмазал по лицу. Словно ударная волна всё вернулось ко мне из-за слабости в теле. Но отступить подавить гнев я просто не смог. Следующий удар под дых. Правая сторона рёбра не треснули, но я сильно всадил кулак. Когда нацелился снова в лицо, Содом увернулся. Ответить мне не мог. Не хотел, считая слабым, но то как я бил со всей силы и мощи ничуть этого не показывало. Уверен один удар брата отправил бы меня в нокаут, поэтому Содом сдерживался изо всех сил.

Безбашенный жестокий яростный вот какой я был в тот момент. Услышать правду о том, что брат обменял Мариту на грёбаное видео, заставило меня слететь с катушек.

— Остановись. У тебя разойдутся швы.

Яростно заревев я обернулся и сделал обманный манёвр. Содом уклонился, и тогда я нанёс ещё один удар прямо в челюсть. Из порванной губы хлынула кровь, когда я оказался в железных тисках брата. Ему надоела моя односторонняя игра, где ранить и наносить удары, мог только я. Он схватил меня и заставил замереть. Руки по швам. Его железная хватка. Моё бурное дыхание перемежалось с яростными хрипами.

— Чёртов псих.

— Могу сказать о тебе то же самое, брат, — выплюнул Содом.

— Спустил немного пар? — это уже голос отца. Он встретился со мной взглядом своих темно-карих глаз. — Я предупреждал каждый раз, когда решишь бороться, будет стоить тебе много времени.

Он указал на мои швы. Похоже, они разошлись и теперь кровили. Застонав, я привалился к кровати, когда Содом отпустил меня.

— Ты не имел права отдавать её, — хрипло, надрывно, прозвучал мой голос.

— Это единственная возможность обезопасить тебя, сын, — вступил отец. Его слова звучали более разумно, но это всё равно меня не утешило. Завело ещё больше, но сил больше не осталось. Я еле дышал. Ещё немного и потеряю сознание. — В отличие от твоего упрямого решения идти напролом мы подумали о последствиях. И они чертовски хреновые. Суд. Заключение. Тюрьма. Кто тогда останется с ней? Ты сможешь защитить Мариту из тюрьмы? Уверен за то видео тебе дадут пожизненное. Тем более обвинения выдвинет Гровано. Сальваторе добьётся того, чтобы суд прошёл честно, и никакие деньги не спасут тебя.

— Почему помогаешь? Почему не против неё?

Отец тяжело вздохнул, но в его глазах плясали искорки чего-то отдалённо похожего на веселье. Это заставило меня напрячься.

— Потому что без неё ты не сможешь. У меня просто нет другого выбора.

— Ты знаешь где она, — не вопрос утверждение. Я понял это потому, как спокойно он сидел и смотрел на меня.

— Скажу тебе, как только пообещаешь восстановиться. Позволишь шву зажить нормально, — он встал, подошёл ко мне и тогда я увидел то, что ранее прочёл в глазах Содома. — Ты напугал нас. Это больно смотреть, как ты умираешь, сын. Дай слово и будь ему верен. Ты нужен ей Садио, но для начала позаботься о себе, прежде чем кидаться в омут с головой.

Второй раз в жизни я дал обещание, которое намеривался сдержать.

P. S. Пожалуйста, найдите эту песню «You Are a Memory» Message to Bears. Загрузите в телефон и включите, когда начнёте читать последнюю главу в этой истории. Это будет красиво. Больно. Чувственно. Глубоко. Ядовито.

Та мелодия их. Она такая же глубокая и прекрасная какой была любовь Садио и Мариты. Она свернётся под рёбрами в тугой комок. Займёт место в вашем сердце. Коснётся ваших губ лёгким звуком, мягкой тьмой. Она останется в ваших мыслях, и это будет незабываемо.