Исповедь

Когда Содом нашёл меня, я не готов был говорить. Не хотел. Слова не имеют значения. Важны лишь поступки. Она ушла. Не смогла справиться с тем монстром, который жил внутри меня и в гневе совершал сумасшедшие жестокие вещи. Во мне пульсировала агония. Во мне звучали её слова, каждое грёбаное слово, которое словно стрела пронзило кожу мышцы и въелось в кости и ныло и дико горело. Марита узнала правду, которую никто не должен был знать. Она отвернулась. Велел уйти. Пригрозила, что будет свидетелем, если меня настигнет суд. Чёрт...

— Всё ещё приглядываешь за ней даже зная что...

— Не. Надо.

Качнув головой, я развернулся и направился в лес. Марита так и не появилась на кухне. Она больше не мыла посуду. И не смотрела во тьму на меня. Хоть и не знала, но я всегда чувствовал её взгляд. Будто Марита видела сквозь чёрную тьму мои глаза, которые следили за каждым её действием. Содом следовал за мной не отставая. Он говорить хотел, а я ненавидел это. Сейчас молчание единственное что сдерживало меня от разрыва.

— Она отказалась от тебя. Не нужно думать, что всё можно изменить, — Содом обогнал меня и встал на пути, преграждая дорогу. Он махнул рукой на дом, который мы оставили позади. — Марита к свадьбе готовится, а ты всё ещё оберегаешь её?

Вместо слов, я обошёл его и направился дальше. Слова брата заставили сжаться все внутри. Мне будто кишки перемололи и засунули обратно внутрь, я боль чувствовал каждую чёртову секунду. Охренеть какой я идиот всё ещё не смог отпустить ту, что позволила мне уйти. Марита не могла смириться с тем, что я был убийцей. Не могла принять моё прошлое, тогда как я всегда принимал её. Чёрт. Не то. Не нужно идти по той дорожке иначе буду блуждать и не смогу найти выход. Утону в своём разуме. В воспоминаниях и это окончательно добьёт меня.

— То видео, мы должны найти его, — послышался натянутый голос Содома. — Если Сальваторе Гровано покажет его, тебя арестуют. Уверен он сделает всё, чтобы так и произошло. Помилования не жди.

— Плевать, — повернувшись ядовито отрезал.

Содом прищурился.

— Позволишь одержать победу? Не думаешь, что она просто играла твоими чувствами? Играла твоей жизнью?

— Чтобы что? — яростно донёсся мой голос.

Содом тяжело вздохнул и сделал шаг вперёд. Объятия. Серьёзно? Он думал, это поможет? Чёрта с два.

— Чтобы сделать тебе больнее.

— Ты бы остановился, случись такое с Амирой?

Ответ я тут же прочёл в глазах. Он бы дрался до конца, пока не одержал победу или погиб.

— Так почему просишь меня отступить?

— Потому что она дочь своего отца. Потому что она собирается выйти замуж. Потому что она отпустила тебя. Не смогла принять то, о чём даже не понимает.

Осознавать всё вместе, когда это произнёс Содом, было жестоко. Больно. Развернувшись, я всадил кулак в дерево. Жёсткая грубая рельефная кора впилась в кожу, поранив костяшки, а я всё наносил удар за ударом. Ещё и ещё. Снова. Повтор. Кожа онемела кровь осталась на коре, когда Содом толкнул меня прочь от дерева. Боль физическая могла бы заглушить отголоски его призрачных слов, но не заглушила.

— Нам нужно подключить...

— Никого, — выдохнул.

— Она ненавидит тебя.

Знаю, но не смогу отпустить. Она моя одержимость. Всегда. И я хотел увидеть её взгляд ещё раз, чтобы понять действительно ли Марита так возненавидела и готова отпустить. Неужели её одержимость мной смогла позволить отпустить меня?

Я не верил в это, но не мог просто постучать в её окно снова. Марита что-то скрывала, но вдруг всё действительно так и она не сможет больше коснуться меня? Не позволит прикоснуться к ней? Поцеловать?

Оставив Содома, я пошёл быстро, после перешёл на бег, жалея, что не взял с собой Альфу. Бегать с ним всегда было охренеть, как круто я нуждался в компании, которая ничего не знает и не умеет говорить.

Ветки хлестали по коже, руки пульсировали от боли, бёдра горели, но я всё не останавливался, пока не понял, куда бежал. Мама. Кладбище. Я давно тут не был. Слишком давно. Мальчишкой винил всех вокруг особенно её в том, что произошло. Она не должна была уходить. Не должна была оставлять нас одних. Но вот она могила красивое надгробие, на котором красовалась надпись: «Моя любовь к тебе — вечность». То же самое я сказал Марите. Так и есть вечность с ней — это моя дорога.

«У неё твоё сердце, мама. У той, которая держит мою душу в своих руках твоё сердце. Оно бьётся для неё».

Присев рядом хотел дотронуться до каменной холодной плиты, но передумал. Мне казалось она способна пронзить меня своим льдом. Перевернуть всё внутри.

— Отец ведь так никого и не нашёл. Он одинокий волк, мама. Он верен тебе всем сердцем, как и прежде. Сколько бы времени ни прошло не предаст. Ему не нужны другие женщины. Внимание. Любовь. Ведь никто, кроме тебя не сможет заполнить его душу. Она изголодалась по тебе одной. Сердце ноет, а мысли постоянно на репите, — шептал ветру, который уносил мои отчаянные наполненные болью слова вдаль. — Уверен он видит свои окровавленные руки чаще, чем твои счастливые улыбки. Иногда он смотрит на нас с Содомом таким взглядом, будто в наших глазах видит тебя. И я чувствую, как скорбь скребётся внутри, пытается найти выход, напиться крови тех, кто виновен в твоей смерти. Но я опередил их, свершив месть. Та смерть она до сих пор как туго натянутая стрела внутри моей души, ноет, болит и даёт силы идти дальше, потому что я знаю, ты отомщена. И хотя ты бы не добрила моего поступка я не смог по-другому. Прости, мама.

Сумерки коснулись земли так явно, будто тьма, которая ждала своего часа медленно спускалась вниз, укрывая землю. Она коснулась меня своей прохладной тьмой. Окутала мрачной решимостью. Дала понять, что я не смогу стоять в стороне, когда Марита будет давать клятву другому. Знать, что она жива и где-то рядом одно, но понимать, что она отдала своё «да» другому это резало меня на части. Выжигало изнутри.

Вернувшись домой, я уже знал, как поступлю.

— Рад что ты вернулся, сын.

Отец вместе с братом посмотрели выжидающе. Я нуждался в их помощи, но если откажутся, пойду один. Терять нечего. Всё, что было важно, я уже потерял.

— У меня есть план.

Чем больше я говорил, тем сильнее хмурился Содом. Тем больше сжимал кулаки отец. Их ярость неверие и гнев явно читались в лицах, но я уже тогда понимал, они поддержат, потому что я никогда до этого момента ни о чём не просил их. Отец, его жёсткий, непреклонный взгляд, но там в глубине нечто глубокое понимающее теплилось. Он знал мои чувства не прихоть они реальны, и они убивают меня, потому что находится вдали от Мариты, словно медленный яд разъедало мою душу изнутри.

***

Гровано не поскупились на свадьбу. Роскошные декорации. Знаменитые гости. Алые розы. Белые наряды детей, которые бежали по проходу, раскидывая лепестки роз. Прямая трансляция, на телефоне которую я смотрел, заставила всё внутри заледенеть крепко до боли сжать челюсти и молчать. Меня потряхивало оттого, что Марита действительно собиралась зайти так далеко. Ради чего? Почему не сказала правду?

Этот вопрос мучил меня всё время, пока мы готовились к нападению. Чтобы всё прошло гладко, пришлось действовать быстро и чисто. Никто не должен понять, что семья Костелло замешана в кровавой свадьбе семьи Гровано. Но мне пришлось согласиться с отцом нам требовалось алиби, поэтому сейчас, когда я должен был добраться до Мариты, прежде чем она скажет «да», сидел в ресторане со своей семьёй. Амира мило шутила, понимая, что никто из нас не станет разговаривать. А мы втроём сидели напряжённые и до ужаса холодные.

Чёрт, я даже подумывал украсть Мариту. Риодан сдержал обещание и сделал нам липовые документы, но проникнуть в дом теперь было просто невозможно. Гровано по всему периметру расставил охранников, предполагал я могу появиться и перестраховался. Нужно было в тот вечер заткнуть её поцелуем закинуть на плечо и унести. Я бы увёз её так далеко, как Мариты бы того захотела и не отпустил. Не позволил уйти, оставив меня с этим нелепым объяснением о том, что она не может справиться с тем, что узнала.
Секунды тикали и я подумал, Марита сбежала. Что-то близко похожее на надежду всколыхнулось в груди. Я найду её, куда бы она ни ушла.

— Началось, — в наушнике раздался тихий голос снайпера.

Зашипев, я втянул воздух, заметив Мариту в кремовом платье. Пышное, красивое, всё сверкает. Её лицо укрыто вуалью, которая тянулась позади ещё на метр. Марита была красива и под руку с отцом направлялась к своему жениху. На миг сомнения заставили меня остановиться. Поднял взгляд почувствовав напряжение словно дамоклов меч висевшее за столом, Амира улыбнулась мне мягко, отец сжал губы, а Содом пытался игнорировать.

Да он был здесь поддерживал, но только потому, что приказал отец. Брат верил тому что видел, Марита сбежала. Отказалась от меня. Она сейчас шла по проходу под руку со своим отцом не ко мне. И я ненавидел каждую минуту каждый момент, который должен был находиться далеко от неё. Я сейчас всего лишь наблюдатель, но хотел быть участником. Тем, кто сорвёт с неё вуаль и заставит рассказать правду.

Я не видел лица невесты, но по движениям, будто немного заторможенным, заподозрил неладное. Марита не выглядела той, которая добровольно шла на этот шаг. Как будто отец тащил её за руку, пока она пыталась тормозить ногами.

— Начинаем, — тихо выдохнул Гидеон.

По плану, который предложил я, но внёс поправки отец Гидеон должен был устроить шумиху на свадьбе. Заставить гостей сорваться со своих мест. А Дак его миссия состояла в том, чтобы выкрасть невесту и доставить в безопасное место. Туда, где никто не найдёт, не выследит. И я кипел изнутри от дикого напряжения. От ярости, которая раздирала внутренности, но ждал. Дал слово отцу что не стану, словно псих бесноваться и пытаться взять всё в свои руки. Понимал так будет лучше, но как же горько то ожидание. Оно словно удавка на шее давило и горело в лёгких, словно я слишком сильно затянулся и не мог выдохнуть сизый дым сигареты.

Один выстрел привлёк внимание всех гостей. Второй заставил лечь на пол. Третий вызвал переполох.

— Я в деле, — услышал голос Дака. Я видел на маленьком экране весь переполох, но всё же следил глазами за Маритой. Гидеон, я знал, остался на позиции, прикрывал тыл.

Марита пыталась дышать, но как будто что-то сдавливало её лёгкие, не позволяя сделать хороший глубокий вдох. Дак двинулся по проходу, схватил её, перекинул через плечо и скрылся в коридоре. Картинка ещё какое-то время показывала трансляцию, прежде чем оборвалась. Заблокировав телефон, я засунул его в карман, проигнорировав руку на плече. Отец рядом, он видел, как мне плохо, я словно ненормальный готов был вскочить в тот же момент и броситься к машине. Конечная точка нашей встречи сейчас единственное, что волновало. Внутри всё ещё сидел горький ком, который не давал спокойно дышать. Который горечью разливался внутри.

— Осталось совсем немного, — тихий голос отца он резонировал в общем шуме. Моя голова могла взорваться в любой момент от переизбытка дикости. — Конечная точка. Думай о ней.

Я скривил губы, уже не удивляясь с какой лёгкостью отец снова прочёл меня. Он словно залез ко мне в голову и вынул то, что являлось самым важным. И тогда время словно остановилось. Замедлило свой бег. Каждая минута отдавалась волнением и надеждой. Мне казалось я только и делал, смотрел на часы, но каждый раз видел — слишком рано.

— Пора.

Единственная команда и я сорвался. Отец не стал меня останавливать я знал они с Амирой и Содомом отправятся домой, чтобы не вызывать лишних подозрений, но я моя машина стояла на парковке в ожидании гонки.

Я ездил с такой скоростью дважды, когда вёз Мариту в больницу восемь лет назад и сегодня. Место встречи — тихий небольшой домик в лесной местности. Никаких соседей. Тишина. Уединённость. То, что нужно. Когда подъехал, не успев даже заглушить двигатель, выпрыгнул из машины и побежал к дому. Меня не сразу насторожила темнота. Дак уже должен был находиться здесь с Маритой, но дом словно мёртвый стоял во тьме.

Я сел на ступеньки и стал ждать. Думал в ресторане, когда ожидал вот этого момента нашей встречи, время ползло словно улитка, но сейчас всё, казалось, ещё хуже. Тишина оглушала. Била по нервам. Воздух с хрипами врывался в грудь, кости трещали, когда выдыхал, понимая, что дело дрянь.

Телефон. Быстрый набор. Тишина. Гидеон не ответил. Я набрал номер Дака и тогда получил подтверждение своим чёрным мыслям.

— Твой план, дерьмо., — голос грубый и довольный. — Если хотел получить её, должен был сам прийти. Теперь Марита в моих руках и никогда не будет твоей. Мне кажется ты и так достаточно насладился её телом, моя очередь.

Он добивался моего ответа? Получил в виде рычания, которое зарождалось в лёгких, вибрировало по горлу, обжигало гортань, когда я позволил каждой минуте сегодняшнего дня вылиться в рык.

— Мои условия просты. Ты сознаешься в убийстве добровольно и будешь пожизненно гнить в тюрьме. Думаю, это лучшее наказание за твои грехи, — пока он говорил, я словно зверь, вырвался на улицу и шагал перед домом, пытаясь обуздать свою ярость. — Я отпущу её и больше не трону, как только ты исполнишь свою часть сделки.

— Когда? — даже думать не стал слишком всё казалось простым. Марита будет свободна, а моя жизнь в обмен на её ничтожна.

— Но не спеши за решётку. Для начала мы встретимся. Мне есть что тебе сказать.

Гудки. Надрывные. Они резанули меня изнутри. Обожгли. Опалили. Я на колени пал тогда. А потом завыл, как это делал Альфа, когда мы бегали с ним по лесу. Я изливал свою горечь печаль и боль безмолвному лесу и не мог остановиться, даже когда в горле пересохло. Внутри всё скрежетало, рвалось на части и бесновалось.

Не помню, как добрался до дома. Дорога слилась в пятно. Туннель, в котором не осталось ничего. Тьма. Агония. Ненависть.

Отец пытался остановить меня. Задавал вопросы. Кричал в спину, но я пронёсся через зал словно ураган. Никто, даже Амира, не спали, все ждали новостей, но я ничего не мог им рассказать. Как только узнают правду, заставят спрятаться, а если откажусь могут применить силу, но не позволят, чтобы я признал то убийство и попал в тюрьму.

Не успел дойти до комнаты получил удар в спину и был прижат твёрдым словно гранит телом брата. Он скрутил мне руки, а я даже не пытался вырваться. Дышал словно загнанная лошадь не в силах напиться воздуха. Если остановлюсь, позволю пульсу замедлиться всё станет реальным. Настолько что я просто сорвусь. Разнесу к чёрту весь дом. А потом доберусь до Сальваторе Гровано и разорву его на куски.

— Она снова отказала?

Горький отчаянный смех резал уши.

— Дак облажался. Она у Данте.

Содом позади меня напрягся.

— Его условия? — задавая тот вопрос, он уже понимал, чего мог просить Данте.

— Ты знаешь ответ, брат.

— Нет, — грубо прорычал Содом. — Ты не пойдёшь на это.

— Не остановишь меня, — сухо ответил. Не собираюсь препираться играть или сбегать. — Я уже принял решение. Не усложняй, иначе нам придётся играть грязно.

Содом отпустил и когда я обернулся, уже понимал он не согласится. Не примет то, на что я уже решился. Отец стоял рядом, и в его глазах такая печаль таилась, что это сломало меня. Я закрыл глаза не в силах выдержать потерю в его глазах. Да каждый из нас понимал, чем закончится та дорога. И каждый из нас хотел другого исхода.

Я не мог говорить. Горло словно опухло слова их просто не находилось. Как попрощаться с семьёй? Как им отпустить меня зная, что не вернусь? Объятия отца в тот момент заставили меня собрать всё, что разрушилось внутри и выстоять. Я не сломаюсь. Я словно скала пройду через всё, и он будет рядом. Тогда я поймал взгляд брата и это снова ранило. Он развернулся и ушёл, понимая, что говорить не сможет. Я больше не выдержу. Не могу. Не хочу.

***

Утром у меня уже был адрес. Я не стал оглядываться сел в машину и уехал, пытаясь заглушить, подавить всё, что внутри пылало и ныло. Протест ещё грохотал в голове, и я не мог его подавить. Сдаваться не в моих правилах, но Марита нуждалась в этом. Я даже не позволял себе думать о том, где она, что Данте сделал с ней, иначе бы сошёл с ума. Она будет в порядке. Она выдержит.

Окраина города пустой заброшенный дом, где никто не сможет увидеть ярость, с которой Данте будет рвать меня на кусочки. Предсказуемо.
Как только остановился, ко мне подошли его люди. Я вышел без сопротивления, но не успел переступить через порог старого дома получил удар в челюсть. Сплюнул кровь, повернул голову, Данте смотрел на меня злыми глазами и довольно скалился.

— Проходи. Располагайся. Разговор у нас долгий получится.

Штукатурка на стенах облупилась. Окна выбиты. Кроме стула и старого дивана, не было никакой мебели. Данте подтолкнул меня вперёд и закрыл дверь.

— Присаживайся.

Я опустился на стул, когда в комнату вошёл Маркус с камерой в руках. Вот она и сложилась воедино. Картина.

— Сегодня день расплаты, да, Костелло? — насмехался Маркус. Очевидно, он чувствовал себя победителем, но мне плевать было. Лицо выглядело, словно его пропустили сквозь мясорубку.

— Что деньги папочки не помогут исправить уродство на твоём лице? — поддел я, зная, как это взбесит Маркуса.

Он клацнул зубами, но Данте остановил.

— Твоя роль снять его признание, а потом мы отплатим сполна, — Данте бросил на меня свой взгляд. — Твоё признание вместе с той записью убийства будут отличным дополнением в деле Рикардо.

Когда он отошёл, а Маркус сосредоточил своё внимание на моём лице, я не дрогнул. Не моргнул. Голос ровным был уверенным чистым.

— Я убил Рикардо Росси.

Когда я больше ничего не добавил, Данте хлопнул в ладоши и кивнул.

— Думаю, этого хватит. Он плохой актёр, так что не нужно вдаваться в подробности.

Вот когда начался ад. Пытка. Боль простреливала моё тело. Рёбра справа треснули. Рука вывихнута. Уверен в тот момент я выглядел как кусок мяса, который раскатали по асфальту. Дышал сквозь нос, чувствуя тупую боль. Всё тело пылало. Пульсировало.

Я потерял сознание и очнулся от ледяной воды, в которую меня окунули. Маркус держал ведро, а Данте удерживал голову, пока я не начал захлёбываться. Тогда он отпустил. Открыв один глаз, второй заплыл из-за гематомы, увидел силуэт у окна. Мне казалось всё таким нереальным расплывчатым. Боль она играла с моим сознанием, и я не понимал, что реально, а где игра теней?

Сознание вспышками постреливало. Тени окружили меня. Грязный ржавый хохот Данте кружил в мыслях, но тело не чувствовало ударов. Онемело. Я захлёбывался от горечи в лёгких, кровь уже не сплёвывал она текла сквозь сжатые зубы. А потом услышал щелчок предохранителя.

— Отойди от него, — расплывчато звучал голос Содома. Какого чёрта? Что он здесь делал?

— Или что? Убьёшь меня? — грубо бросил Данте. — Не раньше, чем я нажму на курок.

Жгучая волна гнева накрыла меня. Перед глазами всё казалось покрыто красными пятнами от гнева, который стискивал мои лёгкие, но я не мог даже пошевелиться. Пытался сфокусировать зрение, чтобы найти Содома, но чувствовал, как отключаюсь.

А потом два выстрела прозвучали оглушающе в пустом покинутом всеми доме. В тот момент я видел, как Данте уставился на свою грудь, где под пиджаком на белоснежной рубашке расплывалось багрового цвета пятно. А я не стал опускать глаза чувствуя, как пуля разъедает меня изнутри. Боль пульсировала повсюду, но когда я не знал, не видел, мог забыть о том, что пуля достигла своей цели.

Мрак. Пустота. Внутри всё пульсирует. Нестерпимо. Больно. Жжёт до ада. Моё сознание вспышками пролетает. Тряска. Рука тяжёлая прижимает к мягкому креслу. Снова ничего. Пустота. Потом аромат так знакомый мне лёгкий, мягкий.

— Марита, — шепнул, но не услышал своего голоса. Он словно тихий едва слышный хрип агонией вырвался из груди.

Её прекрасные глаза встретили меня слезами. В них стоял ужас. Она хотела что-то сказать, но не могла, будто что-то мешало ей. Погладив по щеке тихо пообещал. Это волновало меня. Держало в напряжении.

— Я вытащу тебя, Марита.

Почувствовал руки на своих щеках.

— Люблю, — шепнули её губы.

С глаз полились слёзы, губы задрожали. Марита ревела. С надрывом, будто вывернула наизнанку свою душу, позволив мне увидеть, как страдала. Как болела обо мне. И это причиняло боль. То, как она боялась. То, как ласково держала моё лицо в своих руках раздавило меня. Заставило треснуть броню. Осознать, что всё ложь. Она любила и не отпускала. Было что-то ещё, что

Марита скрыла, чтобы защитить меня. Глупая. Моя одержимость.
Я видел, как она беззвучно кричала, когда подарил ей осторожный поцелуй и закрыл глаза. Чувствовать её рядом, когда боль пронзала всё тело, заставляя полыхать мышцы, а кости трещать, казалось, правильно. Марита единственная могла принять мою смерть. Быть рядом. Держать в своих ладонях и не отпускать.

Я знал, не той стороной легла монета, но изменить что-то был бессилен. Кажется, я тихо произнёс её имя. Кажется, она закричала. Кажется, я никогда не смогу сказать «прощай».