Руки прочь, професор!

Если бы я знала, в какой улей тыкаю палкой...

Быть может, я бы усомнилась в том, стоит ли это делать. Ну, минут на пять. Потом бы все равно пошла. Потому что вопрос чистоты совести еще никто не отменял.

– Держитесь, Аня, – советует мне Васнецов, опуская на место телефонную трубку, – вам сейчас будет, ой, как непросто. Уверены, что готовы?

– Нет, – пожимаю плечами, запихивая под бедра мерзнущие ладони, – но я не собираюсь включать заднюю, если вы об этом.

Проректор смотрит на меня с сомнением.

И я его понимаю, на самом деле.

Я была так уверена тогда. С таким апломбом обвиняла. А теперь – хочу сжаться в комок и не говорить ни слова. Разумеется, так просто обойтись не может.

Для начала учебная часть собирает комиссию по этике, чтобы выслушать мое заявление. Пять свободных преподавателей – трое мужчин, две женщины – собираются в кабинете проректора в течение пятнадцати минут.

– Господи, опять Иванова... Опять из-за Попова... – слышу перешептывание программистки и француженки.

Да, я на кафедре «звездный персонаж». А уж мои скандалы с Поповым, пересдачи, оспаривания оценок ради стипендии... Легендарная личность. Легендарно торчу у профессорского состава поперек горла.

– И что у нас на этот раз? – интересуется профессор по архитектурному проектирования. Он был частенько третьим углом в наших стычках с Поповым и регулярно выступал в качестве члена комиссии, принимающей у меня экзамены. Кажется, именно поэтому он единственный в кабинете, кроме самого проректора, кто смотрит на меня без осуждения.

– Повторите, пожалуйста, для членов комиссии ваше желание, Аня, – Егор Васильевич просит меня невозмутимо, даже нейтрально.

Я повторяю. На этот раз – не поднимая глаз, и до крови расцарапывая собственные пальцы.

Сначала – озвученные мной слова встречают тишиной. Враждебной, недовольной, и даже нейтральность нашего проектанта тает на глазах.

А потом на меня обрушивается водопад вопросов. И я даже не анализирую, чьи они. Просто отвечаю, кратко, бесцветно и бессильно. Наверное, чистосердечное признание и не должно быть другим.

– Вы понимаете, что признаетесь в том, что сознательно оговорили преподавателя?

– Да.

– Его сместили с должности из-за вашего обвинения.

– Знаю.

– Вам совсем не стыдно?

– Стыдно.

Сири и та бы вложила бы в эти слова больше интонационных эмоций. Я же – хуже чем робот. Силы хватает, только на то, чтобы выталкивать из груди звуки.

– Почему сознаетесь именно сейчас, Катя? – ровный голос ректора вклинивается между обвиняющими репликами членов комиссии, просто, как нож в масло входит.

Кажется, он спрашивает искренне.

– Совесть замучила, – мрачно бурчу я, – спать спокойно не могу и все такое.

– Вы пришли сюда по своему желанию? – продолжает донимать меня Васнецов, – и вам никто не угрожал?..

– Егор, Арсений не будет этим заниматься, – укоризненно вклинивается информатичка, – мы все его знаем.

– И все-таки я хочу услышать ответ Анны, – отрезает проректор, – и хочу проговорить для неё, что возможно, эта история закончится для неё отчислением. Если ей кто-то угрожает проблемами в учебе – это признание может выйти ей гораздо дороже.

– Сама, – измученно озвучиваю, – я пришла сама. Он даже не в курсе.

– Хорошо, – кивает Васнецов, снова берясь за телефон. Я обмираю, понимая, кому сейчас он будет звонить.

– Зайдите в мой кабинет, Арсений Сергеевич, – очень официально требует Егор Васильевич, и сбросив вызов, смеривает меня испытующим взглядом, – вы готовы к очной ставке, Анна?

Конечно, нет. Но кто ж мне даст от неё отвертеться?

С содроганием жду его появления.

Вроде совсем недавно разошлись, но... Я совершенно не знаю, как он может отреагировать на мою выходку. Хотя... Баба с возу – кобыле легче?

Попов замирает в дверях проректорского кабинета, как только видит на стуле напротив стола меня. И это, наверное, единственный момент, когда я поднимаю глаза.

– Закрой дверь, будь так любезен, Арсений Сергеевич.

– Что здесь происходит? – закрывая за собой дверь, негромко произносит Попов, не спуская с меня прямого взгляда.

– А как ты думаешь? – заинтересованно уточняет Васнецов, прищуриваясь.

– Без вариантов, – хрипло отрезает Попов, – предсказать можно только дураков, Иванова, увы, к этому сословию не относится.

Готова поклясться, что это «увы» разные слушатели слушают по разному. Я – скептично думаю, что, возможно, будь дурой – и забила бы на эту впихнутую без спроса таблеточку. И вправду – побеспокоился ведь, чего возмущаться.

Профессорат – они наверняка уверены, что Попов все еще хочет меня отчислить. Васнецов...

Если он хотя бы догадывается про меня и Попова...

От греха подальше опускаю глаза.

– То есть ты не в курсе, что Иванова хочет отозвать свою претензию на домогательство? – Васнецов даже не скрывает свой испытующий тон.

Я готова поклясться, что слышу скрип чьих-то зубов.

Интересно, ему вообще угодить можно?

Оговорила – ненавидит. Отзываю обвинение – зубами скрипит.

– Я никогда не отрицал, что тот случай действительно имел место, – наконец негромко произносит Попов, – и сейчас проговорю это. Я действительно допустил тогда ряд вольностей в адрес Анны. Ей нечего отзывать. Ту запись слышали все члены преподавательского состава.

Я отчаянно впиваюсь в его лицо взглядом.

– Что ты несешь? – спрашиваю мысленно.

– А ты? – так же беззвучно он двигает бровями.

– Иванова утверждает, что осуществила осознанную провокацию, – задумчиво произносит Егор Васильевич, – что сделала не один намек на желание... сдать зачет неинтеллектуальным способом.

Как виртуозно он это описал. Вах! А я-то использовала просто «переспать за зачет».

– Я вас умоляю, – Попов насмешливо морщится, – её намеки не имели никакого значения. Она просто не замечала моих. Поступавших гораздо раньше.

Господи...

У меня волосы на спине дыбом встают.

От его откровений осуждения на лицах матрон из комиссии становится все больше. И адресовано оно уже не мне.

– Я предлагаю отправить Иванову на занятие, – Попов бросает взгляд на часы, – меня сейчас подменяет наш аспирант Тищенко, лекцию он дочитает до конца. А мы урегулируем этот вопрос...

– Нет! – я вскакиваю на ноги, сжимая кулаки. – Я никуда не уйду, пока не будет зафиксирован мой отказ от всех претензий.

– Сама не уйдешь – я могу и вынести, – ровно произносит Попов, глядя мне в глаза, – и хоть три обвинения в домогательствах потом строчи.

У меня в груди со звучным бульком лопается поднявшийся пузырь злости. Я прямо чувствую, как со дна моей души поднимается еще один.

– Я приду на ученый совет, – чеканю с вызовом, глядя Попову в глаза, – и могу при тамошних старперах показать, как лезла к вам на колени, Арсений Сергеевич. И поцелую вас как тогда. Думаю, все вас поймут. Вы же мужчина, а не евнух.

Ох, какой убийственный у него становится взгляд.

Мог бы уже понять, что я никогда не мелочусь со ставками.

Попов размыкает губы...

Только звучный хлопок проректорской ладони по дубовой столешнице и спасает всех зрителей от еще одной нашей с Поповом вербальной дуэли. Которых стены этого университета и так видели слишком много.

– Уважаемые члены комиссии по этике, – проговаривает Егор Васильевич отстраненно, – я прошу у вас прощения, но не могли бы вы оставить меня наедине с этими двоими. Это должно сэкономить время нам всем.

Члены комиссии, совершенно ошалевшие из-за нашей с Поповом баталии, подчиняются проректору без всяких возражений. Только переглядываются и сразу же выходят.

В кабинете остается три человека.

А потом...

– Господа, меня мало волнует, что вы трахаетесь, – абсолютно бесстрастно озвучивает Егор Васильевич.

– Не трахаемся мы! – возмущаюсь я.

– Пока что... – нагло вворачивает Попов с самоуверенной ухмылочкой. Руки прям чешутся засветить ему по морде.

– Пока, уже – мне это не интересно, – отрезает Васнецов так же нейтрально, – у нас ученый совет послезавтра по вопросу перевыборов декана для строительного факультета. Вы сейчас уже почти сорвали мне это мероприятие. Отсюда вы выйдете только после того, как мы разрешим эту вашу дилемму с домогательствами.

– Нечего разрешать, – Попов пожимает плечами, – если меня не переизберут с имеющейся старой претензией – пусть не переизбирают.

– Ваш голос, Анна? – взгляд Васнецова падает на меня. – Вы хотите сказать, что пойдете на любую идиотскую выходку, лишь бы доказать собственную виновность?

– Пойду, – киваю без сомнений. Сейчас – уже даже из принципа.

– Зачем ты в это лезешь? – интонации Попова спускаются до тихого рыка. – Тебя никто не просил.

– А меня не надо просить, – огрызаюсь, скрещивая руки на груди, – если я могу хоть что-то исправить – сама все сделаю.

– Ничего ты уже не исправишь, холера, – цедит Попов, глядя на меня с явным желанием высосать всю кровь, – после того, как ректор получит запись, в которой ты треплешься про библиотеку – я все равно не смогу вернуть должность. На кой ляд ты лезешь на рожон и пытаешься добиться собственного отчисления?

– Затем, что если я сейчас отзову претензию, тогда есть шанс, что тебя после этой записи хотя бы совсем не уволят, – рычу в ответ, потому что нет моих больше сил сдерживаться. Он меня уже конкретно достал.

Нах мне не нужно его благородство. Своего – хоть залейся, хоть упейся, хоть утопись!

Слева прокашливается проректор. Как гром среди ясного неба – напоминание, что мы вообще-то тут не одни. Забылись – причем оба, Попов, как и я, откровенно сконфуженно косится на Васнецова.

– У вас все очень запущено, господа, – Егор Васильевич неодобрительно покачивает головой, постукивая ручкой о край стола, – но как я уже и говорил, мне на это плевать. О какой записи вы говорите? Что должно выплыть?

Так уж выходит – мы переглядываемся как сообщники.

– Ну же, – поторапливает Егор Васильевич, – господа, я не могу вам помочь, если не знаю, в чем именно вам нужна помощь.

– Вряд ли ты тут поможешь, – Попов покачивает головой, – даже твои возможности не безграничны.

– И все-таки?

Под пытливым взглядом второго лица в университете стоять оказывается неудобно. Я бы с большим удовольствием спряталась от него куда-нибудь – хотя бы в шкаф, а лучше – за Попова. Но я ограничиваюсь тем, что просто сажусь в кресло. Замечаю пристальный взгляд Попова. Понимаю, почему он молчит. Это ведь не только на него компромат. Но и на меня. Информация о том, что я трахалась с преподавателем в библиотеке вряд ли хорошо скажется на моем личном деле. А сколько на мою голову выльется грязи...

– Расскажи, – я пожимаю плечами, – все равно все узнают уже вот-вот.

Попов чуть покачивает головой, будто имеет какие-то возражения против этой мысли, будто знает способ, по которому я поднимусь со дна. Но все же начинает. Скупо, неохотно, выдавая Васнецову детали только благодаря его въедливым уточняющим вопросам.

– Ох, Арс... – в конце рассказа Егор Васильевич прикрывает глаза ладонью. Да-да, без фейспалма эту историю слушать невозможно.

– Я ведь тебя просил вести себя потише...

– Строго говоря, в тот раз мы и были тише воды, ниже травы. Нас никто не слышал. Да, холера? – от его развязного тона меня бросает в жар. Я понимаю, что он делает этим своим демонстративным пренебрежений правил и норм. Пытается переключить огонь на себя. Любыми средствами.

Впрочем, Васнецову, кажется, и правда фиолетово, что и как говорит Арс. Он явно где-то на своей волне. Минуту думает, потом встает из кресла. Зарывается в ящик стола. Достает ключи, а я успеваю заметить блестящий браслет наручников, прикорнувший сбоку от бумаг. Ох, ничего себе. Это ему зачем? Нерадивых студентов к граниту науки приковывать?

– Посидите тут десять минут, господа, – произносит Егор Васильевич, закрывая ящик и пряча от меня его интересное содержимое, – десять минут. Не убейте друг друга, умоляю. В этом году нет в смете ремонта моего кабинета.

– Ты идешь... – Попов замолкает, предлагая другу самому закончить его вопрос.

– К ректору, – отрезает Егор Васильевич, – спасать ваши задницы от расправы. Если успею до того, как он или его секретарь прослушают запись – вы спасены, нет – рекомендую вам обоим готовиться к худшему. Шастун и так на пределе терпения, и вы уже в печенках у него засели.

Тишина, в которой Егор Васильевич нас оставляет – глухая, густая, колючая. Я не смотрю на Попова, а вот он на меня очень даже. И взгляд у него, ой, какой недобрый.

– И почему это я не помню, как ты ко мне на колени лезла на зачете, холера?

– Откуда же мне знать, – с вызовом отвечаю, – очень похоже на ранние признаки склероза. Вы с врачом советовались? Может, он вам витаминки какие пропишет?

– Я тебе сам сейчас пропишу витаминок, – в его голосе тьма и бешенство, от них бежит по спине волна за волной мелких мурашек.

Я кошусь на висящие на стене часы.

– Восемь минут в резерве. Даже если я буду согласна – вы почти нихрена не успеете. А я не буду согласна, так что...

Вижу краем глаза, как меняется его лицо. Он согласен. Ну и ладушки.

От греха подальше отхожу к окну. Это на самом деле самый удобный способ под предлогом праздного любопытства отвернуться от собеседника.

Другое дело, что это дает лишь повод на него не смотреть. Но остаются и другие чувства.

Скрип... Паркет в кабинете проректора красивый, но не новый. И требует ремонта. И даже под неторопливыми, осторожными шагами половицы поскрипывают.

Скрип. Скрип. Скрип.

 Я могу сказать себе, что ненавижу его, что не хочу быть его развлечением, что могу просто взять и уйти. Я все что угодно могу себе сказать. Это не изменит того, что от одного только запаха соли и эвкалипта – горьковатого и терпкого его парфюма, обволакивающего меня почти осязаемым облаком, у меня во рту становится суше, чем в самый жаркий день в Сахаре. А еще...

Я его чувствую. Не только запах, но еще и жар, сухой и терпимый, когда между нами хотя бы шесть шагов, и достигающий температуры вулканического пекла, как только он оказывается рядом. Так близко, что ему не приходится тянуться, чтобы провести пальцами вдоль по моей спине.

Черт...

Тихий всхлип срывается с моих губ бесконтрольно. Придушенное удовольствие, задавленная, но не убитая насмерть ответная реакция. Мое чистосердечное признание и мой приговор.

– Что, совсем-совсем не согласилась бы? – Попов шипит мне на ухо жестоким пьянящим шепотом, а сам – уже стиснул и прижал меня к себе. Пока еще не лапает, просто скользит по моему телу змеями-руками. И такая в нем сила, что гордость решает даже не разлеплять глаз. Ори не ори, брыкайся не брыкайся – это мертвая хватка спрута. У меня нет шансов выбраться из неё. Тем более сейчас, когда задремавший было яд снова зашумел в моей крови.

– Кажется, у меня вполне себе были шансы, – шепчет Попов, смакуя свой триумф, упиваясь каждой секундой слабости, за которую я себя презираю.

Нельзя быть такой, нельзя поддаваться на желания клятого женского «передка»!

– Знаешь, ты просто могла бы спросить, как ты можешь сгладить свою вину, – мурлычет Попов, а губы, жаркие его губы находят уже по привычке чувствительную точку под мочкой моего уха, – я бы с удовольствием подсказал тебе пару способов. Нарываться на неприятности было необязательно.

Можно подумать – ничего не произошло. Можно подумать, полчаса назад я не сказала ему, что сближение с ним было плохой идеей. А еще можно подумать – он телепат, потому что именно в эту секунду он произносит.

– Мне плевать, сколько ветра в твоей голове, холера. Но я тебе не позволю рвать то, что между нами. Слышишь?

– Я. Не. Ваша. Вещь.

Я пытаюсь просто выпутаться из его рук, но с учетом того, что Попов оказывается против – это перерастает в очень сдержанную потасовку. Когда я изо всех сил раз за разом отталкиваю его от себя, а он – настойчиво пытается удержать меня в своих тисках.

Сложно.

Но получается.

И в какой-то момент у него кончается терпение, он останавливает свой носорожий натиск, замирает в паре шагов от меня и буквально стискивает мою душу яростным взглядом.

– Ты...

– Я все вам сказала! – резко перебиваю его. – Я не согласна быть девочкой, за которую вы все решате – когда трахаться, когда принимать таблетки, когда беременеть. Вам абсолютно плевать на мое мнение. Ни черта у нас с вами нет. И ни черта не выйдет.

– Холера! – он требует моего внимания, но я прекрасно знаю, что не могу себе этого позволить. Встряхиваю головой.

– Мы потрахались. Было весело. Но пора остановиться. Услышьте меня хотя бы сейчас.

Он молчит. Молчит, и от этого мне на самом деле жутковато. Потому что все это время его глаза сосредоточенные... И совсем не добрые!

– Ты сама об этом пожалеешь, холера, – произносит, наконец. Это похоже... На согласие? На угрозу?

Я не успеваю обдумать это плотнее. Именно в эту секунду дверь проректорского кабинета распахивается, и проректор в компании... ректора.

Круть.

Как кстати окошко рядом – очень хочется выпрыгнуть.

– Вы! – Антон Андреевич Шастун, при котором все нерадивые студенты нашего Универа не только открывают в себе тайные скважины со знаниями, но и натурально учатся проходить сквозь стены и проваливаться под пол, останавливается чуть ли не на пороге и обозревает нас с Поповом концентрировано гневным взглядом. – Вы знаете, как мне надоело постоянно слышать ваши фамилии?

– Не пугайте девчонку, господин ректор, – отстраненно комментирует , – лучше давайте по делу. Вы меня увольняете? Отчисляете Иванову?

– Я бы вас обоих выпер, – мечтательно вздыхает Шастун, – быстрое и качественное решение проблемы, – со вздохом косится на скептическую физиономию проректора, – да уж больно надежные у вас заступнички.

– Это имеет значение при выясненном факте аморального поведения в стенах университета? – Попов говорит устало – кажется, его ужасно притомил этот вопрос. Впрочем, меня тоже. Я сама устала. Хочу на лекцию. Согласна даже на три экзамена за день. Лишь бы от ректорского убийственного взгляда подальше.

– А ты не веди себя аморально в стенах университета, Арсений Сергеевич, – веско припечатывает ректор, потом оборачивается к Васнецову, – я не думаю, что выступление Ивановой на ученом совете необходимо. Пусть пишет отказ от претензий и льет туда как можно больше сожалений и раскаянья. Дисциплинарку она получит, но без отчисления.

Господи. Честно говоря... И не надеялась это услышать. Думала, если ректор лично пришел – точно выгонят. И четвертуют на дорожку.

– У меня сложилось ощущение...

Попов заговаривает, только когда ректор, обдав нас праведным взором на дорожку, отчаливает, а Егор Васильевич кладет передо мной белый лист бумаги для покаяния.

– У меня сложилось ощущение, – проговаривает Попов медленно, пока я строчу свой отказ от претензии, – что ректор не в курсе, что я уже...

– Вертел на болте и этику, и уважение к университету? – насмешливо заканчивает Васнецов. – Да. Не в курсе. Никакой записи в его почте, в почте его секретаря, и вообще на учебном сервере обнаружено не было. Ни одной анонимки. Ничего. Вы уверены, что компромат вообще был?

– Я сам лично его слушал, – тихо произносит Попов, – мне было озвучено, что если я не выполню условия, запись полетит к ректору на личную почту.

– Я все забываю озвучить очень важный вопрос, – Егор Васильевич приземляется за свой стул с очевидным облегчением – он, кажется, от ректора ожидал скандала, – кто является нашей угрозой? У кого запись? Я так понимаю, не у Ивановой?

Я кошусь на Попова украдкой.

За все это время ни имя, ни фамилия Ленки не озвучивались ни мной, ни им. Мной – просто потому, что я понимаю, если что – она легко выйдет из воды сухой. Папа-журналист вполне себе состряпает для доченьки оправдательную статейку, изобличит меня как легкомысленную студенточку, решающую свои промахи в учебе с помощью симпатичной мордашки, и вуаля – я получу приказ на отчисление, Попов – приказ на увольнение, наш дивный, престижный универ – жирное пятно на карме.

Почему не озвучивал Ленкину фамилию Попов? Да уж навряд ли одна я такая умная и осознаю рискованность этого хода. Он наверняка тоже понимает. Опять-таки если что, меня и в попытке побоев можно обвинить.

Хотя мало я и нанесла ей тех побоев. Прикидывающаяся лучшей подружкой дрянь заслуживала гораздо большего.

– На текущий момент я не думаю, что мне стоит сдавать тебе этот источник, – ровно отвечает Попов Васнецову. И тому, кажется, не особо приятно это слышать. Потому что лицо у него сразу меняется.

– А потом, когда запись все-таки выплывет, мне за тобой разгребать?

– Нет, Егор Васильевич, ни в коем случае, – чопорно, и очень-очень сухо откликается Попов, – я разберусь сам.

– Я тебя убью когда-нибудь. Тоже сам! – проректор убийственно щурится. – Изыди, Арс, терпения моего уже нет на рожу твою смотреть.

– А комиссия?

– Без сопливых с комиссией разберемся, – мстительно откликается Егор Васильевич, и я не удерживаюсь – хихикаю, и тут же прячу лицо от двух пылающих негодующих взглядов.

– Иванова, кайтесь, не отвлекайтесь, – мученическим тоном советует мне проректор.

– Да каюсь я...

Каялась письменно, каялась устно – при комиссии. Члены комиссии посматривали друг на друга, хмыкали многозначительно, думали... совершенно не то они думали.

Что молодо-зелено, что, ну, Арсений Сергеевич и отжег – закадрил студенточку, что ну и страсти у нас тут творятся, как в мексиканском сериале.

Какие страсти...

Если бы!

Увы, но ими у нас даже и не пахнет.

Страсть может свернуть горы, не то что чью-то заоблачную гордыню.

Мне хочется в это верить, по крайней мере. Может, лет через двадцать я и одумаюсь, и буду с тоской вспоминать свой бурный роман с университетским преподавателем, а сейчас – я даже романом его назвать не могу. Так. Безумной интрижкой, в ходе которой я случайно сожгла свое сердце до черных углей. Ничего особенного. Время, говорят, лечит такие болячки.

Я не выхожу из кабинета проректора, до тех самых пор, пока мне не дают собственноручно пропустить злополучную свою претензию через офисный шредер.

– На память возьмете? – насмешливо спрашивает Васнецов, кивая на горсть бумажных полосок, оставшихся от моей претензии.

– Будто бы я эту историю без напоминалок смогу забыть, – сметая мусор в урну, откликаюсь я невесело. Обреченно встаю, понимая, что кровь из носу – а на вторую пару к Попову мне идти все-таки придется.

– Аня! – проректор окликает меня через несколько шагов.

Я оборачиваюсь. Ему еще галочку в графе "и душу свою согласна продать на веки вечные" поставить нужно?

– Егор Васильевич?..

– Будьте осторожны с красными юбками, Аня, – туманно и очень загадочно советует Васнецов, – кто знает, где они мелькнут. Кто их увидит... Мы сгладили текущий конфликт, но... Это не дает вам повод вести себя... опрометчиво.

Красная юбка... Опрометчивое поведение...

Вор всегда знает, когда на нем горит шапка. Вот и я мгновенно понимаю, что речь о том незабываемом дне в кабинете декана, когда я сидела под столом у Попова. И... не только сидела.

– Я... Буду осторожна... Да... – краснею как рак, бормочу какую-то ересь и из проректорского кабинета вылетаю пробкой. Останавливаюсь только пролетев поворот коридора. Боже... А проректор-то все знал, получается... Капец! И как я ему теперь в глаза смотреть буду?

Как хорошо все-таки, что он это откровение мне после покаяния сказал. А то бы я и двух слов не связала.

Вытаскиваю из сумки телефон, чтобы оценить, сколько времени осталось до конца пары и стоит ли на неё идти, если осталось мало, и к своему удивлению вижу на экране СМС от Попова.

У нас с ним... Похабная переписочка, если быть откровенной.

И только последнее сообщение более-менее похоже на сообщение преподавателя студентке.

"Найди Краснову и спроси, что она хочет за запись. На паре её нет. Была, да сплыла".

Хорошее ЦУ.

На самом деле – сама хотела это сделать.