28. На новой странице
Бывали времена, когда я едва заставляла себя подняться утром воскресенья. Потому что... Вечером на смену. Снова озабоченные козлы будут улюлюкать и кричать мне мерзости. Снова надо заставлять себя смотреть выше, улыбаться вопреки себе и думать о маме.
В этот раз так же тяжело мне дается утро понедельника. Я просыпаюсь по будильнику, выключаю его, и... не могу найти в себе силы выползти из-под одеяла.
Господи, какой же тяжелый день сегодня предстоит.
Сегодня всему универу станет известно, что я трахалась с Поповом в библиотеке. Даже если Ленка скинула запись только ректору, даже если ректор прослушает её не с самого утра – держу пари, до обеда Попову устроят казнь, после обеда – эта сплетня сама собой разлетится от впечатлительных преподавательниц до озабоченных скандальными подробностями чужой жизни первокурсниц.
О вольном посещении библиотеки можно забыть. Хорошо если меня вообще туда на порог пускать будут.
Впрочем, это не проблема. И сплетни, шушуканья за спиной – тоже не проблема. Проблема в том, что начнется разбирательство. Обязательно начнется.
И вероятнее всего меня вызовут прямо к ректору на ковер. Могут даже отчислить. Но самое паршивое – придется встречаться с Поповым. А меня сейчас даже от одной только мысли о нем тошнить начинает без всяких таблеток.
Он ведь...
Так вчера и не понял, почему я молчала все два часа, что мы ехали до Москвы.
Он говорил что-то там про универ, учебу, ответственность, что мне еще слишком рано даже думать о таких вещах...
Трахаться ночь напролет мне не рано – а думать о детях, рано, да-а-а!
И ладно, дети! Я же и вправду даже не думала, и понятия не имею, какое решение приняла бы, если бы это случилось.
Но ключевое тут – "я бы приняла". Сама! Сама приняла решение, что мне делать с моим телом, принимать ли риски, пихая себе в рот всякую дрянь.
– Ты еще не можешь решать сама такие вещи, – твердил как заведенный Попов, – не можешь, холера. Рано. Просто поверь мне на слово!
Возвращаемся к вопросу – если мне рано принимать важные решения, то за каким хреном мне не рано трахаться день и ночь? Что-то я не помню угрызений совести, даже когда он имел меня в библиотеке. Ни до, ни после, ни во время! Он ни в чем не сомневался, даже когда понял, что лишает меня девственности на библиотечном подоконнике.
Хотя, может, в этом и проблема?
Если совесть не просыпалась даже после таких морально не одобряемых вещей, то с чего бы ей просыпаться сейчас?
Просто – я девочка для траха. У меня не должно быть мнения, у меня не должно быть увлечений, я просто должна по щелчку его пальцев прыгать к нему – в постель, под стол, куда многоуважаемый профессор укажет.
И если профессор решил, что я не гожусь ни для чего больше, значит, я должна принять таблеточку. И не выпендриваться. И не задавать вопросов.
А чего я хотела? В отличие от той же Снежки, Попов-то знает, чем я зарабатываю.
– Эй! – в мою спину прилетает тощая Кристинкина подушка, – еще две минуты, и ты даже кофе перед универом выпить не успеешь. Идешь?
Закрываю глаза. Хочу ответить "нет". А потом понимаю, что руки отбросили одеяло, а ноги целенаправленно и деловито шарят по общажному линолеуму в поисках тапочек.
И правильно. Я и так уже дохрена прогуляла из-за Попова. Этак я и вправду вылечу, и пилон станет не временным спасением, а единственным доступным средством заработка. Этого я допускать не собираюсь.
– Ну и куда ты пропала, Цыпа?
Стас звонит в не самое удачное время, когда я вприпрыжку несусь за автобусом. Ну, и отвечаю я ему не сразу, только пробравшись внутрь и повиснув на кожаной петле верхнего поручня. Мест свободных нет. Конечно, не я одна люблю в последний момент вскочить на пары!
Со словами нахожусь не сразу. Потому что, ну... Воскресная смена у меня обязательная вообще-то. А я её не только пропустила, но и не предупредила никого об этом.
– Что, кинуть меня решила? – угрозы в голосе Стаса становится больше. – Ну и кто тебя сманил? Неужели кто-то решил брать с тебя меньший процент комиссии?
– А ты что, хочешь сам его для меня снизить? – спрашиваю, отвешивая мощный пинок задремавшей бодрости.
– Ну-у-у, – задумчиво тянет Стас, – можно об этом подумать. Но тогда две обязательных смены в неделю и одна плавучая, с работой в зале.
Бр-р-р, работа в зале... – вспоминаю и содрогаюсь. Ходить близко к этому озабоченному быдлу, заигрывать, строить глазки, предлагать танец то одному, то второму. А они еще и руки распускать будут...
– Вообще-то я хотела совсем уйти, Стас, – слова из себя буквально вымучиваю, – у меня... Обстоятельства поменялись.
– Что, мать из больнички выписали наконец?
Стас – странный персонаж. И дело даже не в том, что у него абсолютно бандитская рожа, и он позволяет крутиться рядом с собой девицам блядовитой наружности. Стас точно мутит не самые легальные делишки, но при этом может быть вот таким как сейчас. Понимающим. Человечным. Так, он запросто вышиб из клуба продажного Вена, которому мой братец таскал наркоту, и с его легкой руки мой братец сейчас дожидается суда. Я надеюсь, что ему там много натикает – и за вымогательство у меня денег, я кучу смс следакам скинула, в которых дохрена доказательств, и за нападение на Попова, – интересно, он подтвердил его? – и за пакетики с белым порошочком, которые Вовчик таскал в заднем кармане...
– Маму еще не выписали, – с сожалением откликаюсь, – но вопрос решен на некоторое время.
– Но ведь не навсегда, Цыпа, – метко замечает Стас, – разве деньги бывают лишними?
Я вздыхаю и прикрываю глаза.
Как ему объяснить? Он по-прежнему опасный и не всегда приятный мужик. Приятно ли ему будет услышать, что я ненавижу себя за то, что мне пришлось работать в его клубе? Что не уверена, что и через год перестану испытывать к себе это отвращение?
– Дыши, Цыпа, – насмешливо вклинивается среди моих мыслей Стас, – все с тобой ясно. С самого начала было ясно, что это не твое. А потом как приперся тот твой хрен – я был уверен, что ты уйдешь. Такие цыпочки как ты редко задерживаются в нашей среде. Они выскакивают замуж, они рожают троих детей и с них до конца жизни сдувают пылинки.
С трудом подавляю горький смешок.
Замуж. Скажешь тоже, Стас!
Таких как я – трахают без церемоний. И поят противозачаточными без спросу. Как телочку, что неспособна два слова в мысль увязать.
Но...
– Удачи, Цыпа, – напоследок желает Стас, – номер мой не удаляй. Если не срастется с твоим хреном или мамке снова деньги понадобятся – звони. У меня если что есть клуб и покруче. Туда тоже нужны девочки.
– Я подумаю, – вздыхаю я, и только собираюсь сказать "Пока" и повесить трубку, как Стас щелкает пальцами – это слышно даже в телефонном динамике, уж больно звучно он это делает.
– Тебя вчера искали, Цыпа, – произносит он рассеянно, будто уже потеряв ко мне интерес, – сопляк какой-то. Спрашивал про тебя у девочек. Они, конечно, прикрыли тебя, сказали что в глаза не знают и не видели вообще. Но... Тот парень, кажется, не особо поверил. Усвоила информацию?
– Да, спасибо, – под ложечкой у меня посасывает. Кажется, сохранились у моего братца кредиторы, которые еще хотят меня найти.
А я-то думала, что без работы в стрип-клубе жить станет чуточку спокойнее!
Мало мне геморроя... Как нарочно – у центрального входа в универ я натыкаюсь на Кострова. И не одного, а с верной его кодлой – четырьмя дружками-прихлебателями. Они вместе бухают, вместе гоняют по ночным улицам, вместе создают головную боль преподам.
И конечно, обиженный петушок, Бессмертных, которого я в прошлую пятницу выжила с насиженного насеста на одну пару – начинает кукарекать раньше всех.
– Андрюха, Андрюха, вон же она...
Уже по формулировке вопроса понимаю – мальчики тут не просто покурить собрались. Ждут. Меня ждут.
Настроение паскудное – и это хорошо. В общении с придурками оно обычно бывает очень кстати.
– Костров, какого крестоцветного тебе от меня надо?
– Да так, – Андрюха нехорошо улыбается, скрещивая руки на груди, – где твой парень, красотуля? Тот, про которого ты мне брехала в субботу.
– М-м-м, – скептично окидываю Костра взглядом, – прости, Андрюша, ты не в его вкусе. Но я передам, что ты спрашивал.
Двое подпевал Кострова фыркают, оценив мой подъеб, а сам их недоглаварь багровеет от ярости и надвигается на меня.
– Из-за тебя, сучка, я десять штук проиграл, – шипит Костер на ультразвуке, – из-за того, что ты меня кинула. Отдать не хочешь? Или отработаешь?
– С чего бы? – приподнимаю брови. – Я что, села с тобой рядом, а ты первый взнос по нашей семейной ипотеке решил сделать? А имена нашим детям и собаке ты тоже придумал?
Снова смешки.
Да, ребята, понимаю. У Костра-то с чувством юмора туговато, я понятия не имею, чем он столько девок взял. Возможно – пресловутыми кубиками и пижонской бэхой. С ума можно сойти, какие девочки нынче не очень привередливые.
– Че ты ржешь? – рявкает Костер на одного из приятелей, кажется, его зовут Димон, и от Димона Костров нежданчиком выгребает.
– Потому что смешно, потому и ржу, – обрубает тот, – а ты правда сам виноват, Костер. Сам ставку повысил, сам ва-банк пошел.
Ставка, ва-банк...
Ох, ну класс.
– Мальчики, вы – дебилы, – с чувством выдыхаю я, – ничего оригинальнее, кроме как поспорить на трах со мной вы не смогли придумать?
– А чего оригинальнее, если ты Королева Динамо, а не кто-то другой, – философски замечает Димон.
Ух ты! Возможно, было б даже лестно, если бы это прозвище не махало мне из дебильного, безоблачного и такого тошнотного сейчас прошлого. Все эти тусовки, танцы-шманцы, шуточки с Ленкой, игры в подруг...
Все такое фальшивое, что будь у меня волшебный нож – я бы использовала его, чтобы вырезать это дерьмо из памяти.
Ножа нет.
И времени кстати тоже. Пойду я...
– Я с тобой не закончил! – Костров сгребает меня за рукав куртки, и я не узнаю в его лице знакомого мне веселого придурка. На меня смотрит какой-то неприятный, злой мудозвон. И какой-то он... Не просто неприятный...
– Костров, я погляжу, вы сегодня готовы к бою, – холодный голос Попова обрушивается на плечи всех собравшихся ледяным душем, – похвально. Раз так, я не буду откладывать практикум до конца лекции. Сразу им займемся.
Нельзя сказать, что в глазах Кострова отражается панический ужас, но... Что-то обреченное – определенно. И сожаление – именно его я вижу, когда он разжимает удерживающие меня пальцы.
– Ничего. Я с тобой непременно разберусь, красотка, – шепчет он на пределе слышимости, и это тот случай, когда "красотка" звучит как оскорбление.
– Боюсь, боюсь, – философски роняю я. Правда, провидение тут же решает, что достаточно мне улыбалось и...
Бах...
Ах ты падла...
Бессмертных, мстительная крыска, который ради похвалы Кострова мать продаст, решает нанести справедливость и пихает меня в плечо. Да так, чтобы у меня с него слетела сумка и...
Ох блин, скоросшиватель! Не простой, а золотой – с лекциями! Умудрился не только раскрыться от удара, но и разомкнуть скобы.
Собирать лекции по листочку со ступенек...
Госпожа Фортуна, куда вы меня сегодня еще не пинали?
Ответ приходит довольно быстро. Когда за плечом покашливает никуда не ушедший Попов.
Поддых, конечно, меня сегодня не пинали, разве что поддых.
До этого момента!
Удивительно оказывается, как тяжело просто встать и повернуться.
Глаза не поднимаю, разбираю испорченные при падении и чудом выжившие листы.
– Возьми.
В поле моего зрения появляется рука Попова с зажатыми в ней тетрадными листами. Он собрал все то, что улетело в противоположную от меня сторону.
Забираю листы молча. Если он рассчитывает на благодарность...
Нет, он рассчитывает поймать меня за руку и стиснуть её требовательно.
– Посмотри на меня, девочка.
– Уже не девочка, вашими стараниями, – огрызаюсь я, а он – совершает казавшееся невозможным, сжимает мою руку еще настойчивее.
– Ну же. Я тебя прошу.
– Надо же. Просите, – кривлю губы, но сил сопротивляться уже нет. Встречаю его взгляд. Прямой, горький, усталый.
– Плохо выглядите, профессор, – делаю новый выпад, не дожидаясь его подачи, – а я думала, сегодня выспитесь. Или соседка снизу уже простила вас и скрасила прошедшую ночку?
Ох-х...
Он дергает меня к себе и стискивает в руках с совершенно отчаянным раздражением.
– Котенок, прекрати, – хриплый недовольный голос бежит по моей спине волной горячих мурашек, – я гребаную ночь без сна. Просто прекрати маяться дурью. Мы еще даже ничего не начали.
Кажется, в мой котел в аду ссыпали тысячу голодных бесов. И каждый норовит подпрыгнуть и впиться в мою плоть злыми острыми зубами.
От его близости... Голова кружится. Ноги подкашиваются. И моя душа бьется в агонии.
– Ты себя слышишь, Арс? – выдыхаю шепотом, хотя вчера клялась, что больше никогда не позволю себе никаких «ты» и «коротких обращений», – прекратить маяться дурью мне? И что мы можем начать в таких условиях?
– Что угодно, только без спешки, – кажется, ему плевать, что он стоит на самых верхних ступеньках университета и прижимает меня к себе. И что проходящие мимо студенты на него оборачиваются. И не только они.
– Ты так ничего и не понял, – покачиваю головой и опускаю ладони на черный фетр его пальто. Не чтобы прикоснуться – чтобы надавить. Оттолкнуть.
Ага, Аня, лучше иди со стеной потолкайся. Больше проку будет!
– Чего именно я не понял, по-твоему? – тихо повторяет Попов, глядя на меня в упор.
И...
Тщетны мои надежды.
Но как заставить себя это озвучивать?
– Мы опаздываем на одну и ту же лекцию. Твою.
– Что именно я не понял?!
Повышает тон. Не желает отступать от темы.
Ну... Раз так...
– Ты думаешь дело в том, что у меня в голове каша, – говорю и смотрю угодно, но не ему в лицо, – ты думаешь, что вся ответственность – только на тебе. И принимаешь решения один. Даже те, которые напрямую касаются меня. В которых я имею право голоса.
– Холера... – Попов вздыхает, – ну какое право голоса? Можно подумать, было что обсуждать. Мы с тобой сейчас не в той стадии, чтобы даже задумываться о чем-то подобном. Ты неопытная, юная, у тебя учеба. Я просто сэкономил нам обоим время и нервы. Да, препарат выбрал неудачный. Жаль, что воскресенье прошло так бестолково.
– Бестолково? – повторяю, и все-таки справляюсь и выбираюсь из его хватки на волю. – Ну да. Бестолоково. Я всего лишь весь день пыталась выблевать душу и была совершенно не пригодна для секса. Да. Согласна. Бестолковое воскресенье, бестолковая я. Безотказная соседка снизу – она лучше, Арсений Сергеевич.
– Аня...
– Иванова – звучит гораздо лучше, – перебиваю отчаянно, – и называйте меня так, Арсений Сергеевич. Сближаться с вами было плохой идеей. Мы слишком на многие вещи смотрим по-разному.
Он снова тянется ко мне – я отпрыгиваю. Не хочу снова испытывать эту агонию, не хочу слышать шепот тысячи демонов, искушающих не рубить с плеча, дать шанс...
Но чему дать шанс? Он не воспринимает меня всерьез, он не видит во мне взрослого человека. А я... Я уже год плачу по счетам за мать, лежащую в коме. Я сама лично подписывала соглашение на её операцию, которая могла закончиться летальным исходом. Уж всяко я могу здраво оценить, насколько я сейчас готова к беременности и к последующему материнству.
Он мог бы это увидеть.
Но он видит... только стриптизершу. Девочку с пилона, с которой приятно покувыркаться.
А я не готова оставаться для него только ею.
– Надеюсь, ты не думаешь, что я готов принять этот твой посыл?
Голос Попов догоняет меня у самого входа, когда я берусь за ручку двери.
Останавливаюсь, оборачиваюсь. Хочется спросить: «А какой посыл вы услышите, Арсений Сергеевич?». Но я не буду. Буду узнавать на практике. Мне не привыкать его посылать.
Вместо этого я спрашиваю совершенно другое.
– Ректор уже звонил? По поводу Ленкиной записи.
Попов оказывается не готовым к этому вопросу – на минуту подвисает, потом – смаргивает недоумение, выуживает телефон из кармана.
– Нет. Возможно – он не разобрал еще всю почту. До обеда эта тема должна выплыть.
До обеда. Это хорошо.
Я еще успею сделать отчаянную попытку исправить допущенную в прошлом году оплошность.
Попов идет по моим пятам молча, по всей видимости, решив дать мне паузу. А может – просто решил, что достаточно уже спалился со мной у универа, в стенах альма-матер – можно и честь знать.
Окликает меня, только когда я прохожу мимо аудитории, в которой он обычно проводит лекции.
Я не оборачиваюсь. Не останавливаюсь. Не из принципов – так просто проще идти вперед. Потому что с каждым шагом до меня доходит все сильнее – если я сделаю то, что сделаю – имею большие шансы уже сегодня получить приказ об отчислении.
Но не сделать... Нет, не могу. Я не такая гадина.
– Егор Васильевич на месте? – в приемной проректора скрещиваю за спиной пальцы на обеих руках крестиками. Только бы был на месте. Второй раз я не хочу проходить через эти «коридоры обреченности».
– Разговаривает, – секретарша бросает взгляд на телефон с ярким светящимся диодиком. Я не успеваю обрадоваться, что есть время собраться с мыслями – лампочками гаснет.
– Можешь зайти, – кивает секретарь и утыкается в клавиатуру, по которой отчаянно барабанила.
Ну... С богом!
Проректор, когда я вхожу – уже успевает начать новый звонок, только на этот раз по мобильному. При виде меня поднимает брови.
– Я перезвоню позже, солнышко, – спокойно произносит и сбрасывает вызов. А я – переплетаю влажные пальцы за спиной. Такой пристальный взгляд от второго лица в универе...
– Анна Иванова, верно? – Васнецов неторопливо опускает телефон на стол, выпрямляясь в кресле. Судя по сузившимся глазам – этот вопрос риторический. Конечно, после того чертового зачета, диктофончик с записью Поповских откровенных разговоров я принесла именно ему. Он меня прекрасно помнит. Но я все-таки киваю, отчаянно преодолевая сухость во рту.
– Вы что-то хотите мне сказать? – Егор Васильевич выжидающе смотрит. Интересно, тогда, в деканской стройфакультета – что он думал? Когда говорил, что его двери открыты для всех. Ведь точно что-то думал. И говорил не только Попов, но в основном и... мне. Знал ли, что под столом именно я.
– Полагаю, вы хотите подать новую претензию на поведение Арсения Сергеевича, Анна? – медленно и с отчетливой обреченностью подсказывает мне Васнецов.
Да. Знал. Был уверен. По всей видимости, не так мы с Поповым хорошо шифровались, как хотелось бы считать.
– Нет, – я наконец нахожу силы заговорить, – я хочу отозвать свое предыдущее обвинение в домогательствах.
Васнецов смотрит на меня с удивительной смесью удивления и недоверчивого облегчения.
– Вы сейчас серьезно, Анна?
– Да, – киваю, пожалуй даже слишком резко, – и я готова ответить перед ученым советом университета с официальным заявлением. Я сама спровоцировала Арсения Сергеевича. Не он меня домогался.
Интересно, мне перед отчислением хоть право на последнее желание дадут?