27. Откровенное и неприятное
Как бы я ни хотела... Как бы я ни цеплялась и старалась фокусироваться на происходящем...
Воскресенье заканчивается.
Проходит бесследно, оставляя в памяти только стопку мелких ярких моментов, как фотографии мгновенной проявки, яркие, красочные и такие же бесценные.
На одной из этих несуществующих фоток – огромное блюдо сладких пирожков. Я их лепила и пекла под руководством Снежки – ей ужасно хотелось доказать Арсу, что из неё учитель не хуже.
На другой фотке – разлетающиеся вдребезги бутылки на заднем дворе Вознесенских. Мужчинам очень уж хотелось спустить пар, и они вытащили ружья и ящик пустых еще ни о чем не подозревающих сосудов для вина. И мне тоже дали подержать. И пострелять. Правда...
Конечно, это для Попова был такой удачный момент, чтобы постоять рядом, и под предлогом мастер-класса по стрельбе – меня потискать. И... молодец он, что не упустил возможность. Сама не знаю, как я, вся ватная от его близости, от горячего дыхания у самого уха умудрилась нормально на спусковой крючок нажать.
Но...
Это было...
И кончилось.
И вот пожалуйста, я уже обнимаюсь со Снежкой, а она щедро целует меня в обе щеки.
– Записала мой телефон? Молодец. Звони мне обязательно. Даже если ты прозреешь и бросишь этого озабоченного типа – все равно звони.
Вижу, как за плечом жены насмешливо покачивает головой Максим. В отличие от Снежки – он знает, где я работаю, это я успела понять по паре очень скользящих оговорок.
Скажет? Или нет?
Хочу ли я знать, какое мнение будет обо мне у Снежки, когда она узнает, что на её кухне начиняла кружочки из теста грушей с камамбером стритизерша из дешевой забегаловки?
Совсем не та, кто годится в подруги жене крутого адвоката.
Вот так и получается, что я её ввела в заблуждение. Снежка – романтичная фея, к которой не липнет грязь, считает меня стоящим человеком. Но я ума не приложу, как могла бы ей признаться. Не было для этого ни подходящей ситуации, ни безопасной формы.
Интересно, а как героиня Джулии Робертс в Красотке потом общалась с женами друзей своего мужа? И сколько вообще протянул их брак, если она все время себя чувствовала не дотягивающей?
– Аня, – слышу оклик Арса и выбрасываю из головы весь лишний хлам. У меня впереди – обратный путь в Москву. И все это время, пока я не вылезу из его машины у общаги, Арсений Сергеевич Попов будет для меня Арсом. На этом действительно стоит сосредоточиться!
В машине я первым делом лезу к его магнитоле. Вытягиваю его флешку, втыкаю свою, все-таки откопанную в недрах сумки.
– Это что еще за борзота? – Арсений ловит меня за руку и щиплет за запястье. – Тебе кто разрешал музыку ставить?
– А что, нельзя? – наивно хлопаю ресницами, изображая из себя неискушенную девочку. – Совсем-совсем нельзя? А если я скажу, ну пожалуйста, А-а-рс.
– Ну все-все, – он встряхивает головой смеясь, – ставь свою Бритни Спирс или что там у тебя? Надеюсь, не полный комплект песен диснеевских принцесс?
– Отпусти-и-и-и и забудь... – дурачась напеваю, на что Арс закатывает глаза и зажимает барабанную перепонку ближайшего ко мне уха.
– Анюта, – терпеливым тоном проповедника произносит он, – тебе никто не говорил, что пение не твоя сильная сторона?
– Да, танцевать я точно умею лучше, – фыркаю и с удовольствием замечаю, как на лице моего собеседника проступает такое вкусное чувство согласия.
– Это однозначно, – произносит он вполголоса и машет в окно подошедшему Максиму, – да уезжаем мы, уезжаем!
– Ну и хорошо, – смеется в ответ Вознесенский, – потому что еще пару дней – и кровать в гостевой точно менять придется.
– Далась ему эта кровать, – ворчит Арс и разворачивается назад, чтобы аккуратно вывести машину из уже открытых ворот.
– Может, она ему от дедушки досталась. И он не хочет её потерять.
Арс бросает на меня короткий веселый взгляд.
– Тогда почему он поставил её в гостевой спальне, а не в своей?
– Понимал, что сам ухайдокает гораздо быстрее?
Он буквально давится смехом. Короткий задавленный приступ, ну точно, мы еще смутно помним, что по роли – строгий злющий профессор, а не вот этот обаятельный, щедрый на тепло и смех мужчина.
Смотрю на него, и где-то в груди, что-то тревожно щемит.
Потому что...
Давно уже не было так хорошо.
Давно уже я не могла просто так взять и забить на реальность и уехать из города, выключить телефон и не включать его больше суток. Потому что я...
– И почему мне кажется, что ты сейчас отчаянно не хочешь задавать вопрос, что мы будем делать дальше?
Арс огорошивает меня этим вопросом внезапно, будто на лету подрезая подметки моим мыслям. И я, будто пойманная с поличным, утыкаюсь в свои колени, комкая пальцами подол еще одной конфискованной Поповской футболки. Правда на этот раз я смогла отбрехаться, что это все ради роскошного принта – одной из последних ролей старины Киану, в которой он был роскошен и брутален.
Мне почти влетело за комментарий о той брутальности...
– Ох, холера, – Арс цокает языком, не отвлекаясь от дороги, – ты не стеснялась воевать со мной полтора года, а один простенький вопрос о перспективе наших отношений задать тебе неловко?
– А они у нас есть? Отношения?
Боже, боже, боже! Ну вот зачем ты меня дернул за язык? Можно подумать, мне прям очень хочется услышать два волшебных слова: "Разумеется, нет!"
Он молчит минуты три – целую чертовую бесконечность, за которую я успеваю изойти на мыло.
Строго говоря – лично мне это не особо и сложно.
Удивительный он оказывается – первый романтический опыт. Оказывается, я могу себя накрутить за считанные секунды.
Эх.
Мама как-то говорила, что разговоры, обозначающие границы отношений, мужчин могут испугать. Кажется, у неё даже был опыт такого... Испуганного. Она говорила – нужно держаться за синицу в руках.
Но о какой синице можно вести речь, если в моих мыслях только вот этот озабоченный журавль, который... Молчит. Молчит. И фыркает! Громко так. Бесстыже.
– Иногда я поражаюсь, насколько могут быть безголовыми умные девочки. А потом вспоминаю, сколько тебе лет. И прекращаю поражаться.
– А при чем тут "сколько мне лет"? – я спешу набычиться. Потому что ответ дан обтекаемый, но... Не отрицательный.
– При том, что я ведь тебе все уже сказал, Аня, – Арс покачивает головой, – сказал, чего от тебя хочу. И чем готов рискнуть.
– Ну... Это ведь было вчера... – бормочу я.
– И что?
– Ну...
У меня не хватает нахальства, чтобы объяснить ему витающие в моей голове предположения. Потому что... Впервые за два года я на самом деле не хочу произносить ни единого слова, чтобы его задеть. Потому что мне нравится, как он со мной говорит, как на меня смотрит. И я готова купаться в этом столько времени, сколько возможно.
А скажу – и...
– Ты решила, что я тебе лапшу на уши вешаю? Чтобы уболтать на эти наши с тобой секс-выходные?
Вот тут уже мне приходится вспомнить, с кем я имею дело. Да, определенно Попов – не придурок Костров, которого посылать нужно двенадцать раз и все – строго матерно. Попов догадывается до всего сам. И сам все озвучивает. И замолкает, недовольно поджав губы.
– Не сердись, пожалуйста, – я осторожно касаюсь той его ладони, что лежит на рычаге переключения передач, – ты ведь... уже прогонял меня недавно.
Он так характерно морщится, как от зубной боли.
– Прогонял, – повторяю упрямо, – я просто... Не могла до конца поверить, что ты всерьез. Всерьез хочешь всего, что говорил...
Боже, спасибо, что мы еще на проселочной дороге и даже близко не на Москвовском шоссе. Иначе черта с два мы с такой стремительностью бы смогли затормозить. Арс разворачивается ко мне с такой убийственной миной – нельзя не подумать о завещании.
– Мы. С тобой. В отношениях! – чеканит он, глядя мне в глаза. – И даже не сомневайся, что я хочу увозить тебя к себе из университета. Ломать руки, которые потянутся к твоей заднице. И отрывать тебе голову, если ты еще раз вздумаешь ею перед кем-нибудь повертеть. Тебе ясно? Ты все запомнила? Или мне помедленнее повторить, чтобы ты записала?
От такой наглости я сначала задерживаю ответ, чтобы он получился достойным заданного вопроса, а потом...
А потом бездарно сливаюсь, просто выскакиваю из машины, чтобы долететь до ближайшего кустика на обочине и согнуться под ним.
Блин. А я-то думала все. Отошло. Но нет. Езда, покачивание, вонючая елочка в машине...
История "расстанься с дневным пайком" пошла на второй круг.
Надоело ужасно...
Но это уже пугает. Я уже и не помню, когда мне было настолько плохо да еще и так долго.
Чувствую себя полностью опустошенной, во рту – уже опостылевший за сутки привкус желчи, но все еще стою, наклонившись чуть-чуть вперед и тяжело дышу.
Это может казаться иллюзией, что во мне ничего уже нет. С утра было пару раз, когда рвало даже водой...
Арс подходит ко мне сзади, опускает руки на бедра, будто думая, что я могу потерять равновесие и лбом вперед нырнуть в канаву на обочине. Что ж... Если вчера я бы возмутилась таким подозрениям, сейчас – и сама их не исключаю.
– Может, выкинем твою вонючку-елочку? – спрашиваю измученно. – Меня прям с начала с неё замутило.
– Выкинем, – ровно кивает Арс, – и салон проветрим. Тебе стоило сказать мне сразу.
– Извини, – выдыхаю бессильно, пытаясь справиться с накатившей дурнотой, – я думала, что все, отлегло, после обеда вроде даже слабости не было. А тут села в машину и...
– Не извиняйся, – его голос звучит неожиданно тихо. Сочувственно. Как утром.
– Со мной явно что-то не так, – я наконец позволяю себе выпрямиться, но возвращаться в машину не спешу, – меня никогда целый день не тошнило. Завтра ко врачу схожу, пожалуй.
– Не думаю, что все настолько серьезно, как тебе сейчас кажется, – в голосе Арса начинают звучать какие-то очень странные нотки.
И я оборачиваюсь к нему, чтобы понять их лучше, вглядываюсь в серьезное сосредоточенное лицо. Он выглядит обеспокоенным, но и как будто... виноватым?
Поднимаю брови, требуя пояснений.
– К врачу тебе, конечно же, стоит сходить. Но я сомневаюсь, что у тебя отравление. Скорее, побочка вылезла, – он говорит неохотно, будто бы даже через силу.
– Побочка? – повторяю удивленно, – отчего побочка?
Спрашиваю, а потом... Как пыльным мешком по башке резко в голове прорисовывается ночная сцена.
Арс, выныривающий из темноты. Белая таблетка, тающая на языке. Теплая вода...
Я думала, мне приснилось...
Я после до пяти утра видела вариации этой сцены в разной степени обкуренности и озабоченности. В одной из её вариаций капсула была синего цвета, а Юл был в черном кожаном плаще до самых пяток. И... Кажется, на голое тело...
– Что это была за таблетка? – спрашиваю у не обнадеживающе мрачно молчащего мужчины. – Чем ты меня накачал?
– Господи, ну причем тут сразу накачал? – он морщится и покачивает головой. – Ничего особенного. Это был Гинепристон. Только он и ничего больше.
– Гине... что? – переспрашиваю непонимающе. Честно говоря, название лекарства не говорит мне вообще ничего. Впрочем, я вообще в них не особенно сильна. Даже мамины препараты для терапии плохо запоминаю, а про них мне гораздо чаще напоминают.
– Забавно, что ты тоже о нем не знаешь, – Попов впервые на моей памяти прячет от меня глаза, – хотя в женском общежитии живешь, должна бы...
– Ты можешь просто сказать, что это была за дрянь? – шиплю недовольно.
– Препарат экстренной контрацепции, – сухо произносит Попов, в кои-то веки глядя на меня прямо, – надеюсь, это для тебя достаточно понятное объяснение?
Смотрю на него в упор, смотрю, смотрю, смотрю...
Господи, ну пусть он скажет, что пошутил... Ну, пожалуйста!
Он...
...не говорит.