Руки прочь, професор!

Арсений

– Извините за опоздание, Борис Анатольевич, – за те семь минут, что мы потратили на путь до больницы, холера успевает так хорошо примерить на свое личико маску невозмутимой бодрой девицы, что мне даже странно помнить, что именно она совсем недавно ревела так, что от издаваемых ею звуков нутро плавилось. А потом она крепче стискивает пальцы на моем локте, и...

Ладно, верю. Знаю ведь, что она прекрасная актриса. Сколько времени на неё смотрел и был уверен, что передо мной все та же дрянь, девочка-мажорка, не знающая меры в своих тратах и потому после смерти отца опустившаяся на самое дно.

А оказывается...

Холера заделывает волосы в хвост слегка подрагивающими руками. Прячет его под тонкой марлевой шапочкой, застегивает белый халат на... Груди, да. Неловко покашливает, заставляя меня поднять взгляд на её лицо.

– Тебе идет, – фыркаю я и не удерживаюсь от вопроса, – нет ли у тебя в арсенале образа бесстыжей медсестрички?

– Нужно поискать? – холера хоть и шепчет, но все-таки отвечает вопросом на вопрос.

– Я бы посмотрел, – выдыхаю, прежде чем успеваю сообразить, насколько палевный этот ответ.

С другой стороны... Больше, чем я сейчас вскрыт, просто невозможно. Все, что не сам сказал, сообщила дрянь Краснова, да еще и с издевочкой. Наверное, именно поэтому я и позволяю себе под шумок, пока врач, встретивший Аню, отходит к стойке регистратора за какими-то свежими анализами, склониться к самому уху девчонки и шепнуть в него со всей откровенностью.

– Я бы на тебе все что угодно посмотрел. И без всего ты меня тоже прекрасно устроишь.

У холеры вспыхивают щеки. Она может и смогла притвориться невозмутимой, но вот это вот – знак того, что ничего еще не пережито. Внутри неё – бешеный ураган эмоций.

– Идемте, Анна, – врач машет моей холере, и она, умоляюще глянув на меня, шагает за ним. А я за ней. Да и как бы я мог упустить возможность пройтись за ней следом и насладиться чудным видом самой роскошной задницы в этом гребаном городе?

Строго говоря, я замечаю не только это. Но еще и как уверенно холера шагает следом за врачом, будто наизусть выучила путь к нужной ей палате. Как приветливо ей кивает то медсестра, то санитарка. Как будто кое-кто тут завсегдатай. И как слабее становится её шаг, по мере продвижения.

В какой-то момент я даже жертвую видом. Нагоняю её, ловлю за плечо и прижимаю к себе. Темп становится медленнее, но холера так благодарно стискивает мой локоть, что я даю себе мысленный подзатыльник.

Надо было сразу рядом с ней и идти.

Знал ведь, что в клинику она не просто так зашла.

Не просто так, но я не предполагал, что к кому-то, а не из-за собственных проблем со здоровьем.

В реанимационную палату нас не пускают, конечно. Но благо частная клиника располагает достаточным бюджетом, и у реанимации оформлена и натерта до блеска прозрачная стена. К которой холера моя прижимается так же, как маленькая девочка к витрине магазинчика со сладостями.

И смотрит туда с такой же надеждой... Даже пальцы украдкой скрестила, только совсем забыла, что я рядом стою и вижу.

Женщина за стеклом – хрупкая и бесчувственная. Лежит себе на постели, укрыта одеялом по грудь, со всех сторон опутана шлангами и капельницами. Подключена к кардиомонитору, писка которого мы не слышим, но зато видим бегущие на нем цифры и пульсирующую линию сердечной активности.

Женщина достаточно взрослая, чтобы быть сестрой. А значит...

– Так надеялась, что приду и она тут пришла в себя, – тихо шепчет холера, нашаривая пальцами мою руку. Цепляется с совершенным отчаяньем. – Только, видимо, не заслужила таких чудес. Никаких не заслужила.

– Аня, вы не правы, – покашливает врач, оставшийся стоять рядом с нами, – операцию провели буквально в четверг. Вашу маму даже не начали выводить из критического состояния, мы ждем, пока её показатели станут нормализовываться.

Кусает губы. Они кривятся болезненно. Я будто слышу, как громко в груди моей девочки шумит кипящая горечь.

– Я могу к ней зайти сейчас? – холера спрашивает вымученно, устало. У неё вновь кончились силы, как и надежда, судя по всему.

– К сожалению, мы не приветствуем визиты в реанимацию. Слишком велики риски для здоровья пациента после операции, – врач явно не рад, что ему приходится холере отказывать, он явно очень ей сочувствует, – если восстановление состояния вашей мамы пойдет по графику, мы выпишем её из реанимации во вторник. Приедете?

– Приеду, разумеется.

Холера бросает еще один взгляд за стекло, а потом стискивает зубы и срывается с места. Почти убегает, оставляя меня у операционной в компании врача.

Я бросаю взгляд на лицо Бориса Анатольевича, вижу его скорбное лицо. Однозначно сочувствует.

– Док, я могу вас попросить кое о чем? – покашливаю я, обращая его внимание на себя.

– Информация о пациентах и их родственниках посторонним лицам не разглашается, – эхом откликается врач, будто ожидающий, что я начну его спрашивать о холере.

– Меня интересуют только вопросы оплаты счетов, – я покачиваю головой, – если возникнет необходимость...

– Анна до сей поры справлялась с самостоятельной оплатой счетов, – ровно отрезает врач.

– Но мы ведь оба понимаем, что столь молодой девушке сложно справляться с этой задаче и не нарушать некоторых границ?

Да, оба.

И судя по взгляду врача – у него тоже гипотезы о промысле моей холеры не самые радужные.

– Просто наберите меня, если она будет задерживать оплату, – произношу, протягивая врачу визитку, – вы ведь явно ей сочувствуете.

– И чем же я объясню Анне магическую оплату счетов? – врач уводит глаза в сторону. – Если вдруг вы с ней наиграетесь?

Из моей груди вырывается едкий смешок.

Наиграюсь.

Он бы еще сказал "переболеете".

Я бы с удовольствием ей переболел, только она, кажется, – мое неизлечимое.

– Скажите, что получили спонсорскую помощь. Просто не выставляйте ей счетов, а выставляйте мне. Договорились?

Он смотрит на меня ровно столько времени, сколько нужно мне для формирования мысли, что придется и ему добавить свой процент от "проходящих операций". Но одновременно с этим Борис Анатольевич быстро кивает головой.

– Хорошо. Но и вы тогда одну мою просьбу выполните.

Приподнимаю бровь. Неужели все-таки процент попросит?

– Позаботьтесь об этой девочке, – глухо произносит он, глядя мне прямо в глаза, – по-настоящему позаботьтесь. Она слишком давно тащит на своих плечах непомерную ношу.

Ну тут уж...

Что я могу сказать?

Спасибо, кэп? Нет, такие ответы успешным деловым отношениям не способствуют.

– Это у меня в планах первым пунктом, док.

А вот этот вариант, кажется, устроит всех.

Холера находится на крыльце клиники. Стоит себе с краешку, уронила руки на перила, и тяжко на них опирается. Ощущение такое, будто примеряется выкинуться с крыльца, благо оно тут высокое. Правда, не особо с него можно убиться, а вот свернуть себе что-нибудь – очень даже.

Одна моя рука падает слева от неё. Вторая – справа. Раз – и девчонка накрепко "пристегнута" ко мне моими же конечностями, как ремнями безопасности. Никуда теперь не прыгнет, ничего себе не свернет.

Честно говоря, не очень я в это верил. Просто придумал себе самый идиотский повод, чтобы заграбастать её в бессовестные свои руки.

Сейчас, когда на все уже стало плевать, отказываться от этого не хочется больше совсем никогда.

– Ты снова ревешь? – скептично уточняю, ощущая, как под тонкой курткой вздрагивает от соприкосновения с моим её тело.

– Нет, – отвечает шепотом. Врет. Ну, частично. Слышно, как подрагивает её голос, какое судорожное и неровное у неё дыхание. Но старается.

– Все будет хорошо, Аня, – говорю, а сам жадно ныряю лицом в её волосы. Сейчас...

Сейчас я любой херни наговорю, лишь бы меня от этой мелкой дурынды не оторвал никто. Хотя... В то, что я ей сейчас говорю, я реально верю.

– Можешь даже не сомневаться, что мама твоя выкарабкается. Если будет шанс – она его не упустит. Ты бы не упустила. Ты боец. Ты не сдаешься. От кого-то же ты эти черты унаследовала?

– А почему не от папы? – холера с горечью кривит губы и жмется ко мне спиной. И мне должно быть стыдно, ведь она в лютейшем раздрае, а я и рад – захапал её себе и стою. Тискаю.

Не. Не стыдно!

– Это ведь твой отец с собой в прошлом году покончил?

А вот эта некорректность мне выходит боком. Анна костенеет в моих руках. Не ровен час обидится и начнет вырываться.

– Извини, – работаю на опережение вспышек гнева, – я к тому, что он, кажется, далеко не боец, раз пошел на это, бросив на произвол судьбы и дочь, и жену, и сыночка-мудозвона, которого он явно мало драл. Ты не в него. Ты в маму. А это значит, она выкарабкается.

Холера проворачивается в моих руках ужом, задирает ко мне лицо, таращась на меня крыжовниковыми своими безднами. Смотрит.

– Почему вы меня утешаете? – шепчет растерянно, за перила все еще цепляясь. – Я вам жизнь испортила. А вы...

– А что я? – приподнимаю брови и чуть теснее прижимаю её к перилам собственным телом. – Что мне тебя, убивать? Я предпочту по-другому взять свое возмездие.

Одновременно с "возмездием" чуть покачиваюсь из стороны в сторону. Трусь своими очень палевно бугрящимися брюками о её тонкие джинсы. Господи, какой же трэш. Я хоть когда-нибудь попрощаюсь с этим вечным стояком? Пока она рядом – это кажется таким невозможным...

– И что, неужели вы мне верите? – жгучее смущение на щеках холеры так дивно сочетается с её болезненно-язвительным тоном. – Мне? Вы?

– Речь сейчас не идет о вере, Анна, – у неё сужаются глаза, а я – напротив, само спокойствие, – речь сейчас о выборе. Выборе, который я сделал еще сегодня утром. Хочешь знать, каком?

– Хочу, – она отвечает еле слышно, кусает губы. Не думает, дурында, что этим только сильнее меня драконит. И я не удерживаюсь, прижимаю ладонь к её лицу, провожу большим пальцем по этим мягким, сладким, клубничным её губам. Налитым, будто самые спелые ягоды. Кажется, надавишь – и брызнет сок.

– Краснова все равно обнародует запись, – замечаю, любуясь зыбким туманом волнения, сгущающимся на самом дне крыжовниковых моих бездн, – и у меня есть два пути. Продолжать обвинять тебя во лжи и отрицать, что между нами что-то есть.

– Я сама могу сказать, – тихо шепчет холера и жмурится, словно прибалдевшая кошка, – скажу, что на спор эту ерунду наболтала. Или просто, хотела вас оговорить и передумала.

Мой палец недовольно шлепает её по губам.

– Ты не дослушала! – укоризненно покачиваю головой. – Да, мы можем утверждать, что запись Красновой не имеет никакого отношения к реальности. Или...

– Или? – девчонка повторяет это с искренним недоумением.

– Или пошли они все в задницу, – со вкусом тяну я, с удовольствием сжимая пальцы на упрямом подбородке, – они пойдут, а я – буду всем подтверждать, что да, я тебя трахаю. В библиотеке, в кабинете, в своей постели. В любое свободное время, и жаль, что его у меня так мало.

– Вас уволят, – у холеры становятся такие огромные глаза, что если заглянуть в них попристальнее, можно увидеть тыльную сторону пяток.

А я накрываю ладонью её руку, все еще лежащую на металлической перекладине, и прижимаю её к собственной груди.

– Пусть, – слегка пожимаю плечами, – пусть увольняют. Значит, им придется посреди учебного года искать преподавателя мне на замену. Того, кто будет тащить на себе чертову дюжину дипломников. И возьмется делать конфетку из такой... свалки талантов, как наш архитектурный факультет. Пусть. Зато ты после лекций будешь садиться в мою тачку. И не приблизишься больше ни к одному сопливому мажору. А если приблизишься – у меня будет официальное право подправить ему форму носа, а тебе – выдергать ноги. Ты ведь этого хотела? Или уже не хочешь?

Рот у холеры жалобно округляется. К такому ответу она, кажется, не готова была.

– Я не понимаю, – пищит она, недоверчиво встряхивая головой, – вы... вы не хотели со мной... о... о...

– Отношений, – договариваю снисходительно прищуриваясь, – да, я не хотел. Позавчера не хотел.

– И что изменилось?

Ничего ей не говорю. Просто падаю вниз, на её губы. Слишком задолбался болтать. Хочу всего и сразу, но раз уж все нельзя – хочу хотя бы языком её рот трахнуть. Так, чтобы пищала, как сейчас, так, чтобы дрожала, как сейчас, чтобы несмело, осторожно, почти украдкой лезла мне в волосы длинными пальцами.

Ох, холера...

До чего ж мастерски ты сегодня меня размазала...

Слезами своими отчаянными. Болью. Мамой. Проступившими из-под кожи на спине даже не железными – титановыми позвонками. Знал, что я в тебя влип очень глубоко. Есть подозрение, что сегодня – утоп с ушами.

Иногда мне кажется, что эта девчонка – суккуба под прикрытием. Иначе почему каждый взгляд, каждое её слово, и уж тем более – прикосновение отправляют в такой одержимый трип.

А её рот... Моя личная клубничная бездна. До краев наполненная приворотным зельем. Будто я и так не схожу по этой девочке с ума, нет ведь. Кажется, каждое соприкосновение с её языком, небом, губами – отравляет меня сильнее. Делает меня еще зависимее.

Отрываюсь через силы, тяжело дышу. Ощущения – как после жесткого спарринга, во время которого меня вдосталь погонял по рингу мой заклятый тренер.

Дыши, Арс, дыши.

Прекрати уже заглатывать все, что ты можешь получить от этой девчонки одним жадным глотком. Никуда она больше от тебя не сбежит. Ни одна мелкая стервь между вами не встанет. Можно замедлиться.

– У тебя планы на выходные есть?

У холеры и самой-то дыхание рваное, беспорядочное. На её долю выпало слишком многое сегодня, а тут еще и я. Не отстаю. И не отстану.

– Нет, – качает головой, – только в клубе смена завтра.

Мир натягивается одновременно и для меня, и для неё. Я напрягаюсь, раздраженно сужая глаза, она – напуганно втягивает голову в плечи. Уже жалеет, что заговорила. Чего еще было от неё ждать?

– Пойдем, – пока девчонка не напряглась и не успела удивиться, сжимаю покрепче ее ладонь и увлекаю за собой.

Я припарковал машину на диво метко – даже на большем расстоянии от пекарни, чем от этой клиники. Чуйка у меня молодец. Почаще б так работала!

– А куда вы, собственно, решили меня отвезти? – озадачивается холера запоздало – только когда мы оба устроились каждый на своем месте. Я – в водительском кресле, она в переднем пассажирском.

– В лес, конечно, – скалюсь я во все свои имеющиеся зубы и блокирую её дверь, – куда тебя может еще отвезти озабоченный сексуальный маньяк? Ты ведь за него меня держишь?

– В лес? – холера задумчиво поднимает брови. – А пояс из собачьей шерсти вы с собой взяли, профессор? Ревматизм вас там не прострелит в самый интересный момент?

Вот паршивка! Это она на что наезжает сейчас? На нашу с ней разницу в возрасте? Намекает, что я для нее староват?

Еще и ржет удавшейся шутке так заразительно, что даже беситься на неё не получается.

– Что ж, надо будет найти по пути аптеку, – вздыхаю печально, – купим мне пояс, а тебе – витаминки для памяти. Потому что если в столь юном возрасте ты никак не можешь перестать называть меня профессором наедине – то какой же глубокий маразм тебя одолеет в мои годы?

– А я точно доживу до таких древних седин? – сомневается поганка, не желая униматься.

– Если я услышу от тебя хоть одного "профессора" вне универа – очень в этом сомневаюсь, – хмыкаю насмешливо.

Она вроде фыркает, но от неё все равно веет какой-то острой тоской.

Той, что убивает в зародыше вот это её шебутное энергичное настроение.

– Ты думаешь о маме?

– Я всегда о ней думаю, – Аня прижимается щекой к плечу и смотрит на меня. Я чувствую её взгляд на своей коже как легкое прикосновение чего-то шелкового.

– Вы меня ненавидите, да? – спрашивает, нерешительно касаясь тонкими пальчиками лежащей на рычаге передач руки.

– Ты.

– Ты, – решимости в голосе холеры становится еще меньше, – ты меня ненавидишь?

Мог бы ответить ей встречным вопросом.

Хотел бы даже.

Потому что на самом деле хочу подтверждения всему тому, что я услышал на записи Красновой. А там ведь я услышал не только про наш первый раз в библиотеке. Но... Нет. Этому разговору нужен вечер, нужно соответствующее окружение, нужно много чего.

– В иные дни я очень хотел тебя ненавидеть, Аня, – сознаюсь без особой охоты, – по-настоящему. А не так, что смотришь в твои глаза, руками – задушить хочешь, а тем что ниже пояса...

Она сначала хихикает, а потом вздыхает без веселья.

– Я такая дура...

– Ну да, – честно соглашаюсь я и, заметив краем глаза, как на её личике проступает вселенская скорбь, милосердно добавляю, – не переживай. Дурой быть лучше, чем дрянью. Не согласна?

– Как думаете, Лена... Она уже выслала запись ректору?

– Возможно, – я пожимаю плечами, – если и да, ректор не прослушает её раньше понедельника, Шастун не занимается рабочими вопросами в выходные.

– Так может, нам тогда... – в голове холеры будто оживляются все её гениальные тараканы.

– Что? – опережаю её поток мысли. – Проберемся в универ под покровом ночи, взломаем кабинет ректора, удалим запись из ящика?

Наверное, если я хотел ответа – мне стоило сдерживать сарказм. Я не сдерживаю, и потому холера уже по тону моему понимает, что план обречен на провал, как бы детально она его ни спланировала.

– Давай не будем тратить на такую херню наше время, Анна, – смягчаюсь я. Хватит с неё нервотрепки, она и так как пыльным мешком стукнутая сидит. – Тем более, что провести выходные мы с тобой можем с большей и пользой, и удовольствием.

– И как же? – судя по тону, холера почти уверена в том, что она от меня услышит. И куда её привезу – тоже предполагает. Что ж, тем приятнее надругаться над её шаблоном.

– Например, провести время с моими друзьями, – отвечаю я с глубоким удовольствием, – за городом. Они пригласили меня на все выходные. Мы с другом планировали выбраться на охоту. Хочешь ли ты составить мне компанию?