20. Нереальность
Иногда по утрам я хочу проснуться... Не в реальном мире. В какой-нибудь книжке, если можно. В такой, где нет необходимости ехать на другой конец Москвы, чтобы давать показания против родного брата – следователь позвонил буквально накануне, я попросила отсрочку до четверга. Кроме этого, никуда не делась ссора с лучшей подругой. Странная наша ссора, закончившаяся абсолютным молчанием с Ленкиной стороны. Я все ждала, ждала, ждала, пока она хоть что-то мне напишет, хоть стервой или гадиной меня назовет хотя бы. Но... Не было ничего. Тишина была.
А еще... Надо к маме. Очень надо.
И так страшно ехать – сил никаких нет. Есть ведь шанс, что операция не помогла. И есть шанс, что она ухудшила положение. И...
А ну-ка, сжала ягодицы и пошла вон из-под одеяла!
Чудодейственный выходит пинок. Пусть и мысленный. Я резко сажусь на кровати, метко попадая обеими ногами в оба тапка.
Кристинка с самого утра развела какой-то безумный уборочный дзен. На неё временами находит, особенно, когда её прижимает какой-то нервяк. В эти дни с ней рядом лучше не находиться, если ты не хочешь, чтобы в твоем лбу протерли дыру, пытаясь добиться идеального блеска от кожи.
Вот сейчас она драит пол. И мгновенно вскакивает, когда видит, что я натягиваю леггинсы.
– Ты куда?
Смотрю на неё удивленно. Она, конечно, у нас девочка с завихрениями, но обычно не вела себя как обеспокоенная наседка.
– Бегать же, – отвечаю недоуменно.
– А! – Крис будто расслабляется и снова возвращается к своей возне с тряпкой. – Вернешься же еще в общагу?
– Ну, да, – киваю я, – и бахилы у меня с собой. Не волнуйся, не натопчу.
– Спасибо, Анька, – Крис вроде улыбается, но как-то слегка натянуто. Да в чем дело? Она парня, что ли, завела и для него сейчас старается? Не знает, как сказать, чтобы я сегодня к кому-нибудь из наших девок поспать попросилась? Ладно, пусть дозревает пока, а пять километров сами себя не пробегут.
Я бегаю на износ, я бегаю так, чтобы воздух в легких кипел, а мышцы умоляли меня о помиловании. Я бегаю так, будто стая голодных собак гонится за мной по пятам. Просто потому что только так в голове не остается ничего. Ни страха, ни презрения к самой себе, ни чувства этой проклятущей неизбежности.
Но рано или поздно – приходится возвращаться. Приходится лезть в тумбочку, доставать черный томик "Шестого дозора", проверять закладку. Нарочито неторопливо перебирать содержимое сумки, якобы вычищая её от чеков – а на самом деле, выигрывая себе время. Время до того момента, когда мне придется выходить.
– Я еду к маме, – сообщаю Кристине перед выходом, – на ночь меня не жди, в розыск не объявляй. У меня ночная смена сегодня.
Насчет смены вру, конечно. Я не связывалась с Марком, не просила включить меня в субботнюю программу. Я обычно это в пятницу делаю, но вчера...
Вчера много всего было, мне было не до того.
Я так и не дождалась от соседки просьбы перекантоваться где-то, но... Зная Кристину – она тихая. Будет молчать до последнего. Разве что её парень и скажет, когда завалится к нам с пачкой презиков, торчащей из кармана. Мне до этого доводить не хочется. В конце концов, где еще взять такую соседку, которая так охотно берет уборку в нашей с ней общей комнате на себя? Могу же я проявить чудеса эмпатии хоть раз?
Ну и пусть, что Крис на удивление спокойно кивает, не демонстрируя ни облегчения, ни радости. Пофиг. Не заради её благодарности я на это шла.
Просто, чтобы настроение было капельку лучше.
Я просила врача не сообщать мне об исходе операции. Хотела услышать это лично. Просто потому что понимала, если буду ждать звонка или СМС – бесполезно будет идти на лекции. Я не услышу ничего, я буду как заяц, дрожать, ожидая пока телефон в кармане не завибрирует. А мама... Мама терпеть не могла, если я пропускала занятия или не могла на них сосредоточиться. Хоть как-то я хочу уважать её мнение.
Наверное, любой, кто увидел бы меня сейчас со стороны – назвал бы меня трусихой. Я вылезаю на две станции метро раньше, чем это нужно. Я иду в клинику к маме прогулочным шагом и закладываю несколько крюков, чтобы "подышать воздухом подольше".
И у самой больницы останавливаюсь и вдыхаю воздух в легкие поглубже.
Господи, пожалуйста, пусть меня там ждут хорошие новости. Ну, или хотя бы – отсутствие плохих.
И зачем я только дала согласие на эту операцию? Кто сказал, что решения такого рода мне по силам, и по праву принимать? Может быть... Может, у мамы и без того шансы были...
Ох...
Паника, паника...
Хочется надавать себе по щекам, хочется встряхнуть себя за плечи, рявкнуть: "Соберись, тряпка", вот только эта мантра работает, увы, не всегда. Только в тех вопросах, когда что-то от меня зависит.
А в таких вопросах...
Мне даже не стыдно, что я верчу головой по сторонам.
Тут где-то рядом была какая-то пекарня. Мне бы не помешал какой-нибудь круассан или пончик с шоколадной начинкой. Порция сахара гарантирует хоть какое-то количество серотонина. И может быть, желудок мой прекратит так невыносимо урчать?
Пекарню я нахожу. Сложно её не найти – у неё совершенно похабное название "Между нами булочками". Как-то раз я даже приезжала сюда вместе с Ленкой, и она на тему этой зашкаливающей похабщины ужасно плевалась, а мне наоборот почему-то всегда хотелось сюда зайти. Потому что смешно же! И чужое чувство юмора дарило мне теплую искру, с которой было как-то проще заходить в клинику.
Странное дело – я вспоминаю про Ленку, и она почему-то мерещится мне в сидящей на подоконнике пекарни девице. Настолько явственно мерещится, что даже с каждым шагом ближе я не только не избавляюсь от наваждения, но и еще крепче в нем убеждаюсь.
Её любимый жакет. Обожаемая ею посадка джинсов на высокой талии. Ярко-желтые ботильоны, которые она надевает, только когда сама берет машину.
Я даже верчу головой и нахожу глазами красную бэху, притаившуюся с другой стороны улицы. Номер не выглядываю – это уже что-то за гранью.
Или у меня бесконечный глюк, или... Зачем она сюда приехала? Совсем не её район.
Когда я захожу в пекарню – у меня вообще начинает звенеть в ушах.
Потому что Ленка здесь не одна. Она тут с Поповым!
Он? И вправду он? В черном своем пальто, щетинистый и раздраженный Попов стоит у стены, опираясь на неё плечом.
А Ленка сидит на подоконнике и кусает белыми зубами рыжий промасленный пончик. Ох, е... Чтобы она, фитоняша и долбанутая зожница, в рот сунула "эту жареную дрянь"?
Кажется, кто-то здесь психует не по-детски. И этот кто-то здесь я.
Когда я заходила – брякнул над дверью пекарни колокольчик. Ко мне развернулись и Попов, и Анька. И я сама так и не стронулась с места, пока не ощутила, что дверную ручку, за которую я держусь, кто-то с той стороны повернуть пытается.
Преодолеваю ступор. Подхожу.
– Что вы тут делаете? – спрашиваю ошалело, переводя взгляд с Попова на Ленку. Видеть их рядом вне универа – чудовищно странно. Я была уверена, что моя подруга Попова боится, после того случая.
– Судя по всему, мы тут ждем тебя, холера, – Попов отвечает отстраненно, глядя куда-то мимо. Первый раз он называет меня так при ком-то... Чем дальше, тем страньше.
– И зачем же ждете?
– Ну, – Попов слабо морщится, будто ему в голову пришла неприятная мысль, – судя по всему, для того, чтобы драгоценная наша Краснова начала нас с тобой шантажировать. Одним мной она решила не ограничиваться.
– Шантажировать? Чем? – сама слышу, как голос начинает подрагивать.
Ленка все еще ничего не говорит, все еще жует свой пончик, и смотрит не на меня. На прилавок с выпечкой. Это мне совершенно не нравится.
– Давай обойдемся без идиотских вопросов, холера, – Попов говорит вполголоса этим своим предельно задолбанным тоном, – сама подумай. Чем нас с тобой можно шантажировать? О чем ты по кой-то черт решила с этой стервой пооткровенничать?
На моей памяти, в первый раз он позволяет себе настолько прямое оскорбление в адрес своей студентки. Да еще и сказанное вот так, в лоб.
В первую секунду мне хочется заступиться, но я перевожу свой непонимающий взгляд на Ленку.
– Что ты сделала?
– Она тебя записала, холера, – Попов продолжает отвечать на вопросы вместо той, кому они адресованы, – записала твой наивный треп про первый раз в библиотеке и послала мне. Потребовала сюда приехать, если хочу, чтобы полная версия не улетела нашему ректору на рабочую почту.
– Лена... – я не могу, не хочу в это верить... – ты правда... Записывала?
Первый раз с начала этого разговора Ленка смотрит мне в глаза. Прямо и без страха, с таким бесконечным вызовом в глазах, что в ушах звенит.
А ведь она и вправду могла... Пока в сумке копалась, скажем. Включила диктофон, положила сумку на колени, разговорила меня прицельными вопросами...
– Да, – без обиняков кивает она, – в любой ситуации, в первую очередь позаботься о доказательствах.
Так вот ты какой – липкий воздух... Тот, который невозможно втянуть в себя – он оседает в легких противным налетом.
– Спасибо за откровенность, Анют, – Ленка широко мне улыбается. Будто за помощь с курсачом говорит, – я, конечно, рассчитывала на компромат. Но чтобы такой... Трах в библиотеке. Шикардос. Это не забудут еще года два. А если периодически поднимать тему – и все десять.
Смотрю на неё и никак не могу поверить. Понять, что это действительно происходит. Мы же... Так крепко дружили...
– Зачем ты это делаешь? – тихо произношу я.
Мне достаточно, что я чувствую на своей спине пристальный взгляд местной продавщицы. Привлекать дополнительное внимание совершенно не хочется.
– Так смешно... – Ленка смотрит на меня и критично качает головой. В глазах ни искры смеха, но губы продолжают жить отдельной от всего остального лица жизнью. И смеются, смеются, смеются...
– С ума сойти, что он готов с тобой чпокаться, но не готов говорить, – Ленка продолжает кривляться, – что же вы, Арсений Сергеевич, не открыли глаза моей подружке. Глядишь, и допуск к телу получать было бы проще.
– Тебе не стоит мерять всех по себе, Каснова, – от Попова веет только раздражением и отчетливой неприязнью, —по крайней мере, понятия о достоинстве у тебя точно неправильные.
– Да уж куда мне, – Ленка кривит губы, отводя от меня взгляд, – скажите, а куда вы еще не поимели преподавательскую этику? С черного хода тоже уже попробовали?
– А, так вот зачем ты хотела личной встречи, – Попов презрительно морщится, – имидж мой преподавательский решила спасти? Странно, что тебя это не волновало, Елена, когда на колени ко мне лезла прямо на экзамене.
Что?!
Я даже маленький шажок от неё делаю. Ленка наблюдает за мной со странной, кривой ухмылкой. Неприятной какой-то.
– Ну, кто же знал, – насмешливо роняет она, – кто же знал, что в своих хотеньях вы ограничиваетесь одной студенткой, Арсений Сергеевич. Мне думалось, что вы не столь разборчивы. И примете мое предложение. Вы не приняли. Сами во всем виноваты.
Такое ощущение, что по моему лицу сейчас лупят тяжелые боксерские перчатки. Бам-бам-бам...
– Ты... – у меня даже сил не хватает озвучить рвущийся из меня вопрос.
– Знала ли я, что он тебя хочет? – Ленка склоняет голову. – Очень странно, что ты этого не знала. Хотя, может, ты не видела, как он поправляет ремень всякий раз, когда ты выходишь к доске. Прячет стояк. А еще он постоянно на тебя пялился. Странно, что это заметила только я. Впрочем, я привыкла. Люди в основном нихрена дальше собственного носа не видят.
– И ты... – я стискиваю в карманах кулаки. В крови только ярость и боль, ничего больше, – ты мне...
– Наврала? Что он меня домогался? Да, наврала. А как иначе ты бы согласилась его подставить? – она кажется такой веселой, упивающейся этим своим мигом славы...
Когда я еще жила с родителями, с Вовчиком – одно время я не умела защищаться от него. Плакала, жаловалась, злилась, что он постоянно избегает наказания. Но в какой-то момент у меня отказали тормоза. Тогда я первый раз ему врезала. Плохо получилось, честно скажем. Это была звонкая оплеуха, но мой братец настолько охренел, её получив, что целую неделю вел себя тише воды ниже травы. Конечно, это только в идеальном мире или сопливой мелодраме он испугался бы на всю жизнь и больше не трогал меня и пальцем. А на деле тот, кто наслаждается чужой болью, хуже наркомана. Он все равно захочет пережить момент власти над слабым снова.
Только я уже поняла, что в любой непонятной ситуации надо давать сдачи. Даже когда сил на успех ровно никаких. Даже если амбал-братец от моего пинка только сильнее взбесится.
С Ленкой у меня весовые категории были примерно одинаковые. Поэтому от моей оплеухи она слетает с подоконника. Слетает, сшибает стоящий рядом автомат с фруктовыми жвачками под громкий визг продавщицы. А я размахиваюсь снова...
Бесцеремонная сильная рука сгребает меня за шиворот и оттаскивает от Ленки на два шага.
– А ну-ка уймись, холера, – шипит Попов мне на ухо, но... Нет. В этом состоянии со мной диалоги вести бесполезно. В таком состоянии я хуже берсерка, пинаю, колочу, кусаю все живое, что оказывается в зоне поражения.
– Да что ж такое!
Он буквально сгребает меня в охапку, умудряясь даже руки к телу прижать и выволакивает на улицу. К холодному апрельскому воздуху, к мелкому влажному снегу в морду, подальше от бьющихся вещей.
– Пустите! – я все еще пытаюсь вырваться. – Отпустите меня немеделенно. Я ей сейчас...
– Если ты сейчас нанесешь ей хоть какой-то ущерб, то мне навряд ли хватит возможностей отмазать тебя от наездов её папаши, – рычит Попов, стискивая руки крепче, потому что я умудрилась почти добиться вожделенной своей свободы.
– Будто вы будете меня отмазывать, – шиплю, пинаю его в голень и скулю от боли в пальцах. Берсерк-недоучка, блин...
– Конечно, буду, – Попов припечатывает эту фразу кратким матерным словцом, – куда я денусь, придурочная?
Это...
Мне казалось, после Ленкиных признаний – я уже ничему не удивлюсь. Казалось, что не найдется таких слов, чтобы снова так меня оглушить. Резко дернуть вниз рычаг эмоций и заставить мой гнев обрушиться в бездонную пропасть.
И все-таки это случилось...
Он что, серьезно?
У меня из груди будто взяли и выкачали весь воздух, всю мою чертову жизнь. И сердце мое замершее, бесконечно тяжелое, шевельнуться боится, не то что нормально забиться.
Я подставила его.
Я его подставила!
Я самолично стала причиной того, что его лишили должности декана.
И как оказывается...
Я защищала при этом лживую гадину...
Брякает колокольчик на двери булочной, я и Попов одновременно разворачиваем к ней головы. Мои инстинкты снова выкручивают внутри пружину бешеной ярости, его рефлексы – стискивают мое тело в железных тисках крепких мужских рук.
Ленка замирает у дверей, бледная, смотрит на меня огромными глазами.
Наверное...
Я бы хотела чего-то другого от неё. Неприятной улыбки например. Потому что... Чем не радость? Она ведь сделала все, чтобы испортить мои отношения с Поповым. Он считает меня лживой дрянью, я – бесконечно долго считала его последним выродком.
И все-таки...
Триумфа в её лице я не вижу.
А вот испуг – да. Она боится. Меня боится. И даже это побуждает меня удвоить усилия.
Боже... Как же хочу... В волосы гадине вцепиться. Невозможно дышать от этого желания, раздирающего меня на клочья.
– Проваливай, идиотка, – Попов рычит яростно, и это явно не мне, – проваливай, если дорожишь собственным здоровьем. Потому что даже я не смогу сдерживать эту бешеную гарпию вечно.
Иуда. Брут. Подлец!
Он еще и защищает её!
Дает уйти. После какой-то жалкой оплеухи!
Ярость накрывает пеленой слез, и меня саму начинает почти лихорадить от раздираемой изнутри боли.
Я ей верила.
Верила!
Я настолько безоглядно бросилась изобличать Попова, что даже мысли не было, что Ленка может врать. И из-за чего. Из-за зависти?
Ну, вот теперь точно завидовать нечему!
Меня трясет все сильнее. Рыданий из меня вырывается все больше.
– Может быть, вам помочь? – откуда-то доносится голос. Чужой голос.
– Нет, спасибо, я сам со своей девушкой разберусь, – отрывисто бросает Попов, и эта маленькая ложь заставляет меня зареветь еще горше.
А ведь я почти... Почти спохватилась, что привлекаю слишком много внимания.
Но боже, как же... Невыносимо... Слышать эти слова и знать, что он точно говорит, только чтобы от него отвязались поскорей...
– Господи, девочка... – Он тихо стонет, и его горячее дыхание обжигает мою шею, – что сделать, чтобы ты прекратила рыдать? Неужели так хочешь драки с Красновой? Хочешь, догоню её? Хочешь, сам ей что-нибудь оторву? Скажи уже. Все что хочешь, сделаю, лишь бы ты прекратила так душераздирающе реветь.
– Я... Я ... – пытаюсь говорить, но слова тонут в спазмах раздирающего меня на части ужаса. С каждой секундой я все больше осознаю, кем все это время была для Попова, и жить с этим становится все сложнее.
Он мне не поверит... Никогда не поверит... Никогда не глянет, как на кого-то достойного...
– Ну что ты плачешь? – стальные силки его рук в какой-то момент расслабляются и становятся для меня чем-то вроде теплого уютного гнездышка. – В чем твое горюшко, Аня? Не держи в себе. Признавайся.
– Она... Она все расскажет, – выдыхаю я через усилие, – она все расскажет, и вы... Ваша должность...
– Моя должность? – он издает такой удивленный смешок, что меня начинает одолевать возмущение. Как он может демонстрировать такое пренебрежение к этому вопросу? Это помогает чуть-чуть взять себя в руки.
– Вы же хотели... Место декана, – все еще громко и судорожно всхлипываю, – и теперь... Из-за меня... Не договорились!.. Она отправит! Ректору!
Честно говоря, даже я сама не особо бы что-то поняла в этом сумбурном захлебывающемся нытье. Даже я, точно знающая, что хочу сказать, но потерявшая большую часть, отвечавшую за связь мыслей и речи.
– Тише, тише... – его руки крепче меня сжимают, длинные пальцы добираются до лица, проскальзывают по щеке, – это не твои проблемы, Ань. Не тебе по ним рыдать.
– Но как же... Я же...
Я хватаю воздух ртом, как выброшенная на песок рыбешка. В голове – тысяча возражений. Но как уже говорилась, сформулировать я их не в силах.
А тут еще пальцы Попова укоризненно падают на мои губы. Нет, он не зажимает мне рот, не прижимает к ним указательный палец, как это иногда бывает в фильмах. Но как будто перечеркивает мои губы наискось, требуя прекратить терзать мир собственными потугами в человеческую речь.
И я ведь слушаюсь, обмякая в его руках еще безнадежнее.
– Я не собирался с ней договариваться, – шепчет Попов, задевая губами мое ухо, – слышишь, холера? Не реви. Ты ничего не испортила. Сегодня, по крайней мере.
Хорошая поправочка.
Сегодня – может быть и нет.
Но вчера, этими откровенностями с этой стервой...
И раньше, когда спровоцировала его на экзамене.
А он, получается, тогда... Ох...
Слезы вроде заканчиваются, но трясет меня с каждой секундой все сильнее. Потому что медленно, но верно до меня доходит, что именно я натворила.
А в кармане моем в истерике бьется телефон. Мамин лечащий врач. Я и так задержалась со всей своей рефлексией, а тут еще и Ленкино разоблачение...
Вытягиваю из кармана телефон, трясущимися пальцами еще не с первого раза попадаю в нужный значок на экране.
– Аня, у меня уже закончилась смена, – нетерпеливо покашливает Борис Анатольевич, – мне ждать вас или я могу уехать?
– Я буду через три минуты, – выдыхаю своим полузадушенным голосом. Сама понимаю, что нельзя такой себя показывать миру, мир не любит чужой слабости. Но выбора у меня нет, и сил тоже.
А тем временем клещи рук Попова сжимаются вокруг моей талии крепче.
– Что это за мудаки тебе звонят, холера, к которым ты по свистку срываешься? – голос его становится острее. Кажется, в его планы не входило отпускать меня так скоро. И боже, как же сильно он, оказывается, меня ревнует. Стоит ли удивляться, что Кострову устроили такой трэш. Если он так бесится от одного только мужского голоса из телефонной трубки.
– Может быть, вы хотите пойти со мной? – вымученно отвечаю вопросом на вопрос, поворачивая голову так, чтобы глазами встретиться со склоняющимся над моим плечом мужчиной.
Конечно, в мои планы не входило посвящать его в свои проблемы. Вот только я сейчас сама не в состоянии сделать хоть шаг без его поддержки.