19. Время для откровенности
Анна
– Говорите? – требовательный голос молоденькой продавщицы для меня сейчас – как нежданный луч света посреди царства кромешной тьмы.
По крайней мере, та бабка у витрины с рулетами смотрит на меня с откровенным осуждением. Будто вот таких как я она бы на костре сжигала. Ну...
Может, и правильно.
– Колготки, пожалуйста. Семьдесят ден. Единичку, – вымученно улыбаюсь я, и протягиваю вперед всю, выскребенную из карманов куртки мелочь. Вернуться в лекторий в том виде, в котором я вышла из кабинета Попова – я не могла. И если размазанный макияж я благополучно смыла в ближайшем туалете, то драные колготки и очередной засос на шее скрывать было нечем. Господи, они у меня светлеть не успевали, его засосы. Вот сейчас в разных местах красуются уже три. Причем два из них – сегодняшние.
– У вас сорока рублей не хватает.
Ох... Как гром среди ясного неба. Или молния посреди ровного поля. Ровно по темечку...
– У меня нет больше с собой, – лепечу совершенно разбито. Кошелек с мелочевкой и картой остался в сумке, сумка – в лектории. Будут косые взгляды, будут перешептывания. Не хочу сплетен. Я и так с недавних пор очень известная на курсе персона.
– Ладно, завтра занесете, – милостиво вздыхает продавщица, высунувшись из-за прилавка и оценив уровень моей "катастрофы".
– Спасибо, – я благодарно выдыхаю, чуть не расцеловать готова эту незнакомую тетку с крашеными под седину волосами.
– Молодо-зелено, – насмешливо одобрительное замечание продавщицы обжигает уже мою спину. Ох! Кажется, она поняла, что не тупая псина мне порвала колготки. Ладно, будет чуть неудобнее завтра заносить деньги, но я все-таки принесу. Не буду подставлять тетку.
Переодеваюсь в ближайшем магазине одежды, что попался на моем пути. На мою беду – магазин оказывается не простой, а с понтами. Продает французскую какую-то марку шмотья, ценниками которых впечатлительных студенточек можно только пугать. Консультантша, подскочившая со своего пуфика мне навстречу, осматривает меня с непередаваемо брезгливым выражением лица.
– Вам чего, девушка-а? – манерно тянят фифа, всем своим видом транслируя мне мысль, что должно быть стыдно отвлекать людей от важных дел – разглядывания ногтей, если что.
– Мне джинсы! – хватаю первую попавшуюся тряпку на вешалке и шагаю в сторону примеречной.
– Девушка-а-а, – горе-консультант перегораживает мне дорогу, – вы на цену посмотрите.
Смотрю на неё и понимаю, что все она уже посчитала, и юбку двухлетней давности, которую я очень бережно ношу, и колготки дешманские, и ботинки из Кари.
Сумма итогового чека тут не то что на джинсы, на шарфик не наскребет.
– Вы "Красотку" смотрели? – в лоб спрашиваю.
Противница моя моргает ошалела.
– Да-а...
Ой, как хорошо. А ведь ответ мог быть отрицательным.
– Сцену в магазине помните? – моя собеседница все еще заторможенно кивает, не улавливая метафоры.
– Вы сейчас почти совершили ту же ошибку, – лучезарно улыбаюсь я. И отодвигаю недопродавщицу со своего пути.
Переодеваюсь быстро, не угрызаясь совестью от слова вообще.
Я потребитель. Я хоть все тут перемерять могу. И вообще – если они такие умные, в ЦУМ бы фигачили. Нет? Почему нет? Ах, аренда заоблачная?
Я намеренно избегаю мыслями Попова. Просто потому что, кажется, я до верху наполнена острейшими кусками льда. Мешок упругой кожи. Боль чувствую, но не рвусь.
"Если после всего..."
После чего?
Что вообще он мне сделал хорошего?
Ну, денег подкинул, маме операцию я оплатила. Зато чувствую себя еше омерзительней, чем раньше.
И вот сегодня пожалуйста – "принципы за перепих отдала". Спасибо хоть деньгами снова не швырнул, потому что вот сегодня я вышла от него ровно в том настроении, чтобы дойти до банкомата, обналичить "гонорар", вернуться к "клиенту" и затолкать ему его деньги...
– Что, не подошло? – саркастично переспрашивает девица, которая, разумеется, не верила в чудо.
– Посадка отвратительная. И швы дрянные, – сладко улыбаюсь я, роняя ей вешалку с джинсами на руку.
Пусть не воображает там себе.
Мстительная я все-таки!
Вот сейчас – я ведь на Попова бешусь. А сорвалась на этой – дуре, но все-таки гораздо меньше передо мной провинившейся.
Выхожу на улицу и смотрю на снег. Влажный рыхлый снег, сыплющийся сплошным потоком. Ох, уж этот апрель. Уходила с улицы – нормально все было. А теперь вот – сплошное непроглядное марево снега. И коленки даже в целых колготках начинают мерзнуть тут же.
Смотрю на небо, кутаюсь в куртку, позволяю все большему количеству снежинок запутаться в волосах.
Я и сама сейчас себя чувствую совершенно запутавшейся.
В какой-то степени... Может, он и прав...
Это только сосунки какие-нибудь будут гордиться, что им повезло подцепить стриптизершу. Они, мол, гибкие и в постели хороши.
А Попову...
А что Попову?
На секундочку, он вообще у нас охотник до студенточек-первокурсниц. Интересно, я в следующем году, наверное, для него уже из кондиции выйду, да? На пенсию по старости меня отправит?
У жгучих мыслей, что раньше успокаивали крепким сарказмом, сегодня почему-то не достает убедительности. Почему-то я потеряла уверенность. Хотя с чего бы вообще?
А тут еще и рядом совершенно неожиданно взвизгивают тормоза. Это ехавшая по улице мимо красная бэха резко разворачивается и грубо паркуется у обочины, прямо напротив меня.
С дороги слышны возмущенные вопли, но выскочившей из-за руля девице хоть бы хны. Она подлетает ко мне и хватает меня за плечи.
– Господи, Анька, вот ты где! Я с ума уже сошла! Ты какого черта творишь, а?
– Никакого черта я не творю, Лен, – произношу неожиданно с бесконечной обреченностью, – я с чертом трахаюсь. Только и всего.
В конце концов...
В конце концов, ей сказать можно.
Даже больше того, ей сказать нужно!
Должна же моя лучшая подруга узнать, что я реально её предала.
– Что? – Ленка смотрит на меня ошалело, во все глаза таращится.
Не дошло еще. Ну конечно, как такое сходу осознаешь?
– Ты ведь все поняла, – я зябко кутаюсь в куртку, надеясь отогреться в ней от раздирающего меня на клочья льда, – ты на паре сегодня все еще поняла. Так ведь?
– Я поняла, – медленно с расстановкой произносит Ленка, – что Попов не оставляет тебя в покое. Что ты решила замутить с Костром, а он на нем за это отыгрался. И писал тебе. Угрожал?
– Ну... Наверное, можно так сказать, – я жму плечами, припоминая те СМС-ки, – только у нас с ним... Все зашло куда дальше.
Странно это – чувствовать себя обреченно, но все равно делать то, что только усугубит ситуацию. Но я так устала от этих полуправд, от гребаных секретов, которые должна хранить от подруги.
– Он тебя... – Ленка замолкает и вглядывается в мое лицо огромными, темными глазами. Когда она нервничает – на её бледной коже даже веснушки проступают.
Сейчас я вижу их особенно четко. Будто это не веснушки даже, а родимые темные пятна.
– Идем, – Ленка хватает меня за руки и тащит к своей машине, – идем, прямо сейчас. Еще не поздно.
– Не поздно для чего? – спрашиваю, не оказывая особого сопротивления.
– Я знаю, как это делается, – Ленка говорит быстро и безапелляционно, – сейчас нам надо ко врачу. К женскому. Они напишут справку, подтвердят, что у тебя был половой акт. Этот урод предохранялся?
– Н-нет. Кажется, н-нет, – от осознания этой мысли меня резко встряхивает. А ведь и правда. О презервативе в деканском кабинете и речи никакой не было.
Надо, что ли, таблеточку экстренной контрацепции купить...
– Козлина! – Ленка яростно встряхивает густой гривой своих вьющихся волос, – Ну ладно. Тем лучше. У тебя, может, даже анализ возьмут, чтобы подтвердить, с кем был секс. А потом едем в полицию, пишем заявление на этого мудилу. А потом... Потом к папе. Он его на всю Москву ославит. Он не подойдет к тебе больше.
– Нет!
Я вырываюсь так резко, Ленка даже чуть не теряет равновесия от моего рывка. Замираю на месте каменной статуей. Всем видом показываю, что не собираюсь сдвигаться с места.
– Я не пойду, Лен, – качаю головой я, – не пойду. Никуда не пойду. Ни ко врачу, ни в полицию, ни к твоему отцу. Нет!
– Ань, – Ленка шагает ко мне, руки опускает на плечи, – послушай меня, пожалуйста. Он ничего тебе не сделает. Он сядет. Сядет за изнасилование. Но ты не должна позволять ему и дальше держать тебя на крючке. Не ведись на угрозы. Чем таким он тебя запугивает, что ты сломалась? Ты... Ты ведь сильнющая. Я так тобой восхищалась...
...Но это в прошлом, конечно.
А уж в какую бездну упадет её уважение ко мне, когда я ей договорю всю правду – даже думать не хочу.
– Это не было изнасилование, Лен, – устало качаю я головой, – ни в один раз не было. Все разы я сама хотела. А сегодня... Сегодня скорее он на меня заявление может написать.
Я, конечно, в уме представляю то заявление с формулировкой "она сидела под моим столом и грязно насаживалась на мой член своим ртом, без добровольного моего согласия" – но факт остается фактом. Сегодня инициатива была моей. Это я хотела его так, что даже считая его женатым, с бешеной дури, мне было на это плевать.
Ленка снова смотрит на меня во все глаза. Выискивает что-то глазами. Ищет-ищет, и никак не найдет при этом.
Потом встряхивает головой недоверчиво, оглядывается по сторонам.
– Пойдем выпьем кофе, – твердо говорит и кивает в сторону вывески "CoffeeOne", подмигивающей нам из переулка, – я хочу услышать полный рассказ, а не урывочный. Потому что пока я вообще не понимаю, как ты во все это влипла.
Я пытаюсь на самом деле что-то ответить, но... Сил все еще нет. Позволяю утащить себя в кофейню, позволяю купить себе кофе, позволяю запарковать мою задницу за пластиковым столом на летней веранде кофейни.
– Ну, давай, рассказывай, – Ленка раздраженно шарится по сумке, что-то ищет, швыряет на столешницу то помаду, то бумажки в прозрачном файле, – как ты вообще умудрилась-то?
Рассказ приходится цензурировать.
О том, что работаю я стриптизершей, не знает даже Ленка. Я говорила про сменную работу официанткой в ресторане по выходным и в редкие ночные смены. Вот и сейчас рассказываю историю сближения с Поповым с точки зрения этой легенды. Что увидел на работе, навешал за меня по морде кредитору моего братца, хотел было взять за помощь сексом – но я не согласилась. Потом – снова приперся ко мне на работу, два раза отбил меня от Вовчика, пострадал из-за него, как первый раз мы с ним переспали...
– Боже, Анька, – Ленка закатывает глаза, – у тебя фетиш, что ли, на пострадавших? Надо Костру сказать, чтоб ногу сломал, тогда у тебя с ним точно выгорит?
– Не надо, – я критично морщу нос, – дело было не в том, что он был пострадавший. Просто тогда... У меня что-то внутри перещелкнуло. Я везла его домой и сама для себя повторяла, что ничего у нас не будет.
– И не верила?
– Нет, – качаю головой, – не верила. Процентов десять было той убежденности. А потом... И их не осталось. Я его хотела, понимаешь, Лен? – говорю негромко, уводя глаза в сторону. – Все разы хотела. Он мне крышу сносил. Вопреки всему.
– Ань, – Ленка переплетает пальцы, кажется, обостряясь в скулах, – это ведь может быть защитной реакцией. Если ты не нашла в себе силы оказать сопротивление, тебе может начать казаться, что ты этого хотела. Так проще. Это ведь все знают. И ты... Просто не оправдывай Попова. Не вини себя в том, что он тебя домогался. Ну с чего бы тебе его хотеть? Он же старый...
– Он взрослый, Лен, – поправляю я, покачивая головой, – взрослый зрелый мужчина. Но ведь дело не в возрасте совсем.
– А в чем тогда?
– В том, что я с первого курса на него залипала, – проговариваю и жмурюсь, будто сама себе оплеуху залепляю, – лучший наш препод, да еще и такой шикарный, будто из люксового порнофильма вылез. Конечно, он взрослый. Я о нем и не думала. Была уверена, что он на соплюху с первого курса не посмотрит даже. Но геометрию зданий зубрила как прокаженная, лишь бы лишнюю его одобрительную улыбку получить...
– Ты серьезно сейчас? – Ленка шепчет полузадушенно, вцепляясь в край стола. Наверное, ей сейчас меня придушить хочется...
– Никто ведь не знал, что он такой мудак, – тихо откликаюсь, находя взглядом окно, – когда ты ко мне пришла, тогда, после экзамена, вся в слезах... Мне... Так паршиво было...
– Ань... – Ленка пытается что-то сказать, но я качаю головой.
– Не надо, пожалуйста. Я знаю, что ты обо мне думаешь. Нет таких слов, что я себе за все это время не сказала. Я... Что-то с этим сделаю. Только не сегодня. И не завтра. Завтра еду к матери в больницу, первый визит после операции. А ты... Если перестанешь со мной общаться – я пойму. Только... Если ты кому-то расскажешь что-то... Я буду отрицать, Лен.
– Почему?
– Потому что не хочу больше быть источником его неприятностей, – произношу, нашаривая в кармане куртки сотку за кофе. Выкладываю её на стол перед Ленкой – у неё по-прежнему совершенно неподвижное, практически мертвое лицо, – долги отдам как смогу. Я ничего не забыла, у меня все записано.
Ставить точку в таких разговорах – самое тяжелое. Потому что надо встать, развернуться спиной и чувствовать, как в спину тебе смотрит человек, которого ты предала.
Хорошо, что Ленка так лояльна. А ведь могла бы в волосы мне вцепиться!