Сломанный

Белый потолок. Тошнотворно зеленая стена. Блэки. Блэки. Блэки. Ворчание Кикимера над ухом. Тиканье часы. И бездонные черные глаза самой яркой звезды на небосводе. Октавия, боясь, что видение вот-вот исчезнет, ​​даже не моргала. Она смотрела на осунувшееся лицо мужа и не могла смотреть в реальность происходящего.

Она робко протянула дрожащую ладонь к его щеке и, едва держа слезы, дотронулась подушечками пальцев до сухой кожи. Сириус осторожно накрыл ее своей рукой и прижал костяшки к потрескавшимся губам. Мимолетного прикосновения хватило, чтобы пробудить ту неутолимую жажду, которая, подобно хорошему вину, туманит разум и заставляет действовать сердцем.

Октавия подалась вперед и робко, почти по-ребячески, чмокнула мужа. Он не дал отстраниться — притянул к себе за подбородок и впился в губы поцелуем. Девушка даже не вздрогнула, когда по раскрасневшимся щекам, как бы спичка, чиркнула борода мужа. Через мгновение напор сменился нежностью. Сириус осторожно схватил одной рукой талию супруги, другая запустила в светлые пряди.

Этот поцелуй, долгий, терпкий, трепетный выбил почву из-под ног, вскружил голову и склеил разбитое почти двенадцать лет назад сердце. Тепло его губ пьянило, лишало рассудка. Октавии хотелось кричать от восторга и одновременно с этим — сбежать и разрыдаться. Она льнула к телу Сириуса, борясь с желанием никогда не отпускать его, и вместе с тем боялась, что сейчас открывает глаза и чувствуется в своей постели. Совершенно одна.

— Ви, посмотри на меня, — сказал он низким, чуть сипловатым голосом, когда наконец оторвался от ее губы.

Октавия помотала голову.

— Ни за что, — выдохнула она. — Если ты часть сна, я не хочу просыпаться.

От мягкого грудного смеха защемило в груди. В последний раз она слышала его двенадцать лет назад. Утром того рокового дня. Дня, который для всего остального магического мира стал праздником, а для Октавии — начало развития страданий.

Сириус заправил выпавшую на лицо супругу прядь за ухо и огрубевшими пальцами поднял подбородок.

— Я вернулся, Ви, — прошептал он и обвил ее плечи руками, — и больше никогда не исчезну.

Он начал прикрывать мимолетными поцелуями лицо, макушку и шею Октавии, словно допуская понимание — перед ней не иллюзия. Теперь они вместе навсегда. Снова вместе, несмотря ни на что.

Но Октавия стояла недвижимо, крепко зажмурившись. Стук его сердца отдавался где-то в лечебнице ее собственного тела, его тепло обволакивало ноги до головы, успокаивало, убаюкивало, его руки, уже не такие ласковые и нежные, как раньше, пробуждали давно забытые воспоминания. Она слышала его чарующий голос, шепчущий самые нужные сейчас слова. Слова любви.

Октавия вздрогнула, когда горячая слеза разбилась о макушку. Девушка распахнула глаза и посмотрела вверх. Сириус — ее Сириус — плакал. Влажные полосы тянулись по щекам и терялись в густой бороде. Октавия встала на носочки и, взяв лицо мужа двумя ладониями, начала сцеловывать слезы. От ее прикосновений Сириуса начал бить мелкую дрожь. Он отвык от нежности. Отвык от человечности. Отвык от обворожительной, пахнущей весенним утром в лесу, Октавии. От ямочка на ее щеках. От пронзительности голубо-серых глаз. От ласковых рук. От идеально уложенных белоснежных локонов. От чарующей родинки за левым ухом. От гулко бьющегося сердца и ощущений дома.

Только сейчас он смог осознать, что сильные сильные чувства охватили его. И как он счастлив знать, что Октавия жива. Только сейчас осознание накрыло его с головы и вылилось слезами. Слезами самого большого счастья.

— Я так люблю тебя, — потонуло в поцелуе.

***

Спустя миллион поцелуев и искренних признаний они легли спать. Лежать вот так, рядом, крепко прижимая друга к другу, первая неделя дыхания на двоих, растворяясь в ощущениях и желаниях, было крайне непривычно. Сириус встал, покопался в своих вещах, скинутых куда-то у двери, и вернулся в постель с пачкой дрянных маггловских сигарет.

Он сделал затяжку и откинул голову на изголовье кровати. На лице в тот же миг расцвела блаженная улыбка. Октавия привстала и, перегнувшись через разгоряченное тело мужа, открыла тумбочку и вытянула сигарету для себя. Сириус удивленно вскинул брови, когда увидел свои любимые сигареты в тумбочке у некурящей жены.

— Куришь? — Октавия случилась. — Зря бросил, значит, — выпустив облако дыма, усмехнулся Сириус.

— Когда это? — девушка хохотнула. — Я знаю тебе почти 25 лет, и могу поклясться, что с 14 лет ни разу не видела тебя без сигарет.

— Но-но, дорогая, с 13, — Блэк повернулась к ней, держа тлеющую сигарету в зубах. — И да, я бросил. Жаль, что мой подвиг остался незамеченным. Я не курил целых... — он задумчиво сощурился и навис над Октавией, — два месяца. Ровно до того момента, пока не узнал, что твоя амортенция пахнет мной, — он вытащил сигарету и, выпустив дым в сторону, втянул Октавию в долгий поцелуй. От горечи его губы девушке хотелось застонать. Такой родной вкус.

Сириус шумно рухнул на подушки и, затянувшись, осмотрел комнату. Он знал, что ему предстоит узнать все о событиях последних двенадцати лет. Рано или поздно им предстоит этот разговор. Но сейчас открыть его не хотелось. Не когда Октавия — его Октавия, та самая зазнавшаяся слизеринская принцесса — лежала рядом с ним полностью обнаженная и, аристократично сжав двумя пальцами сигарету, курила. Сириуса переполняла нежность. И безграничная любовь к той, которую он чуть не потерял.

***

Впервые за двенадцать лет Сириус не видел кошмаров. Он проснулся от настойчивого стука в дверь. Разлепив глаза, он обвел комнату в поисках Октавии, но ее нигде не было взгляда.

— Войдите... — пробормотал Блэк, надеясь, что это какой-то приятный сюрприз от жены. Но через мгновение перед ним показался изрядно постаревший и осунувшийся домовик в серой, застиранной ночнушке.

— Хозяйка просила разбудить вас на обед и принести чистые вещи, — без особого удовольствия прокрежетал Кикимер. Он с нескрытой злобой косился на Сириуса, но рядом его не мог.

Сириус приподнялся на локте и, отпустив домовика — общество Кикимера он с предложением променял бы на объятия жены — попыталась наконец проснуться. И в доме на Гриммо во все времена не появлялось лучшего будильника, чем звонкий, полный мощности и презрения, голос его матери. Ее надрывная отповедь о предателях крови просачивалась в спальню через приоткрытую дверь.

Теперь-то Блэк однозначно чувствовал себя как дома.

После долгих банных процедур — Сириус надеялся, что портрет Вальбурги устанет орать через полчаса, поэтому так педантично орудовал бритвой в ванной — он оделся и вышел в коридор. От вида этого тошнотыворно зеленых стен перед глазами заплясал калейдоскоп воспоминаний, напомнивших, почему он побежал к Джеймсу. Блэк поежился и, тяжело сглотнув, перевел взгляд на комнату в туалете.

Р.А.Б.

Вчера он ничего не спросил о Регулусе, но, наверное, предусмотрителен. Ведь так родились братья? Интересуются, все ли со своими братьями-предателями хорошо? Оставив мыслительную заметку, задавая вопрос о Регулусе Октавии, Блэк спустился на второй этаж.

Он честно старался прошмыгнуть вниз быстрее, чтобы цепкие глаза матери не впились в его худое тело, но Вальбурга будто поджидала. Стоило Сириусу опустить ногу на ступеньку, так она тут же завизжала о предателях крови. Точнее, об одном конкретном. На которого прямо сейчас смотрела красными от злобы глазами.

Сириус не надеялся на теплый прием, но к таким речам тоже был не готов. Он остановился, выпрямился, чувствуя на каждом сантиметре своего тела любопытные глаза. И кто додумался повесить портреты родни в этом пролете?

— И тебе доброе утро, маман, — выдохнул Блэк, чувствуя себя вновь язвительным подростком.

— Ты смеешь называть это добрым словом? — портрет грубо вскинул брови. — Как в последний раз невежа вломился в дом и, не поправившись ни с кем из своей семьи, ушел спать. Я столько лет учила тебя манерам, этикету, чтобы сейчас ты вел себя как невоспитанный маггл, для какой семьи ничего не значит?

— Не волнуйся, матушка, я вчера поздоровался с основным условием члена своей семьи, — предпоследнее слово «Он особенно особенный».

— Неслыханная дерзость! — возмутился портрет в золотой замке, под которым значилось черными буквами «Финеас Найджелус Блэк». — На вашем месте, молодой человек, я бы извинился перед мамой за поведение и перед всеми нами за шум!

Сириус улыбнулся, услышав такую ​​фразу. Если что и доставляло ему удовольствие, так это раздражало эти дурацкие рисованные головы. Давно почивших родственников ничего не бесит так сильно, как живет счастье. Блэк усмехнулся и, театрально ведя брови к переноске, поклонился.

— Прошу простить меня, дорогая и горячо любимая семья, которая вчера решила вспомнить свою супругу, как сильна моя любовь к ней. И да, не забывайте сокращать ее при встрече — если бы не ее настойчивая просьба, вам пришлось бы все лицезреть здесь. Хотя, думаю, ты, дедушка Поллукс, — Сириус перевел взгляд на темноволосого волшебника слева, — вряд ли бы ли бы отказался от такого представления. Тебя ведь никогда не смущала связь моих родителей, троюродных брата и сестры, между прочим. Ты рад любому роду стран, не так ли?

За спиной от возмущения захлебнулась Вальбурга, портреты с весьма оскорбленными лицами не знали, что сказать об этом. С таким напором они давно не сталкивались. Сириус еще раз поклонился и спустился на кухню. Уже там он услышал возмущенные возгласы родни и, ни капли не смущаясь, крикнул им: «Пошли нахер!»

Полностью довольный собой, он вошел в кухню и застыл. За долгим наблюдением за столом сидел бледный Регулус. Он сжимал в руках бокал вина, и, услышав голос брата, небрежно покосился на дверной проем.

— Будто и не было всех этих лет, — выдохнул он и сделал глоток. Сириус с дотошностью азкабанского инспектора осматривал брата. Темные круги под глазами, спутавшиеся пружинки волос, бледная, отдающая мертвенной зеленкой, кожа, мятая белая рубашка и увешанные кольцами, которые чудом не спадали с его худыми пальцами, ладонь. Выглядел Регулус неважно. Скорее, даже плохо. Тень себя прошлого. — Как тебе теплый прием, братец? Ты присаживайся, не стесняйся, не в чужом же доме, — Регулус показал на стул напротив.

Сириус подошел к нему и сел, продолжая вглядываться в незнакомое лицо. Да, иначе незнакомцем этого Регулуса он назвал не мог. От его заносчивого и глупого брата осталась лишь лишь оболочка, захватывающее существо, называющее себя Регулусом Блэком. При ближайшем рассмотрении Сириус заметил мантийный значок работника министерства.

— Как ты? — только и нашел что сказать старший Блэк. Регулус усмехнулся и вновь пригубил вина.

— Лучше всех, — он вскинул руки и посмотрел куда-то сквозь Сириуса. Так, что ему даже стало жутко. — Я спас Октавию от смерти, вырвал из лап Темного Лорда, восстановил тебя в роду и отказался от титула, чтобы у мальчишек был статус в обществе, как идиот столько лет притворялся ее мужем, и чем она мне отплатила? Тем, что на всем доме стонала твое сраное имя? Тем, что выкинула, как ненужную игрушку? Сейчас мы снова будем играть в счастливую семью. И даже дети, которые меня воспитали, будут твоими! Классно устроимся, братец. Лучше всех.

В Регулусе говорилось обидно. Сириус мог его понять — он сначала почувствовал превосходство, сначала почувствовал себя необходимым и нужным, но его внезапно отодвинули ко второму плану. Старший Блэк мог обидеться на слова брата, но, смотря ему прямо в глаза, осознавал, что никаких чувств, кроме жалости, тот не вызывал.

— Я рад, что ты жив, — честно признался Сириус, и Регулус застыл. Он медленно перевел взгляд на лицо брата и наклонился вперед, все еще сжимая в руках бокал.

— Только ради нее. Все только ради нее, серьезно, — сказал он. — Я ненавижу тебя всем сердцем, Сириус. И я не рад, что ты жив. Потому что всем нам было бы легче, потому что ты в естественном состоянии.

Голова Регулуса с хрустом дернулась вверх, когда Сириус ударил его по лицу. Кровь быстрыми струйками побежала по белоснежной коже на рубашку, сделав ее красной. Бокал со звоном разбился о пол, и на этот звук прибежал взволнованный Кикимер. Он сразу же запричитал что-то о бедном хозяине Регулусе, которого обижает предатель крови, и потащился за волшебной аптечкой в свое логово. А младший Блэк, чье лицо заливала кровь, криво улыбался и смотрел прямо на брата.

— Деймос и Ригель все равно тебя возненавидят. Судьба у нас, Блэков, такая — ненавидеть своих родителей. А они двенадцать лет любили другого отца, и новый им не нужен.

Сириусу захотелось второй раз ударить брата, но в тот момент, когда он уже замахнулся, его ладонь схватила Октавия. Она выглядела просто роскошно в бордовом коротком платье с длинными рукавами.

— Я отошла всего на несколько часов, а вы уже успели подраться, — она взглянула на мужчин исподлобья.

— А я ушел на несколько дней, а ты уже успела откопать его, — язвительно ответил Регулус, с ненавистью посмотрев на брата. — Что, Октавия, счастлива? Можешь не отвечать, — он скорчил гримасу, когда Кикимер приложил вату к его разбитому носу, — вчерашние «Да, Сириус!», «Быстрее, Сириус!» красноречивее любых слов. Знаешь, о чем я думаю, Ви, — Регулус откинулся на спинку стула, — о том, какая же ты шлюха.

Октавии едва хватило сил, чтобы удержать взбешенного Сириуса на месте.

— Ему дала, Лорду дала, а почему мне нет?

— Я тебя, суку!.. — Сириус дернулся было вперед, но Октавия остановила его взмахом палочки. Она не позволит мужу марать руки о это ничтожество. Он ведь этого и добивается — вывести Блэка из себя и пойти в Аврорат, сдавать брата.

— Потому что ты в сравнении с ними жалкая букашка, — Октавия улыбнулась. — Твоей силы едва на Люмос хватает, а девушки, как водится, любят сильных волшебников. И очень-очень плохих, — она совершенно по-маггловски подняла средний палец и, потянув Сириуса за собой, вышла из кухни.

В коридоре она прижала его к стене и впилась поцелуем в губы. Она целовала страстно, зло, животно, кусая губы и терзая чужой рот. Все чувства, которые кипели в ней, Октавия вложила в этот поцелуй. Через несколько мгновений девушка отстранилась и, видя абсолютное недоумение на лице старшего Блэка, повела его в гостиную с гобеленом.

— Нам нужно все обсудить.

***

Разговор вышел долгим. Когда они вернулись в спальню, стрелка часов показывала полпервого ночи. Сириус был молчалив. Он услышал обо всем произошедшем за последние двенадцать лет. О том, что произошло в поместье 31 октября. И о беременности. Он со счастливой улыбкой слушал историю взросления своих сыновей — и на самом деле вообще не верил, что стал отцом.

Сириус правда хотел семью. Крепкую и дружную семью с Октавией. И пожалел, что пропустил самые важные годы в жизни Ригеля и Деймоса. Не услышал их первое слово. Не видел первых шагов. Не научился летать на метле. Да много чего не... И от этого сжалось сердце. Блэк понял, что в этих злых словах брата есть смысл. Мальчики выросли без него, зная, что их отец другой человек, и вряд ли ли обрадуются новому папе.

Но Сириус решила, что сделает все, чтобы завоевать любовь детей. Тем более скоро они вернулись на каникулы.

________________________________________________________________________

Ничего не мотивирует автора как парочка добрых слов о его работе — так что не скупитесь, друзья!

ТГ-канал: https://t.me/+XX628p0cs_5lMDRi (слизеринская принцесса) — там больше про мою жизнь, планы. В канале отвечаю на вопросы и анонсирую выход глава)