Марк
Прошло три месяца.
За это время всё вокруг будто стало мягче. Воздух — чище, солнце — теплее, даже время шло медленнее. Мне казалось, что я уже почти стала частью этой деревушки: срослась с шумом озера, запахом свежей травы, с утренним чаем и вечерними разговорами с Томасом.
Теперь я была на восьмом месяце. Живот стал большим, округлым, тяжёлым. Иногда я даже забывала, каково это — двигаться легко. Мне приходилось придерживать его рукой, когда я вставала, когда ложилась, когда просто поворачивалась.
"Маленький... Ты растёшь, а я держусь. Ради тебя."
Я проснулась рано. Солнце только начинало просачиваться сквозь занавески, а в доме стояла привычная утренняя тишина. Я повернулась на бок, медленно, осторожно, как делала это каждый день.
И вдруг — резкая боль.
Глухая, сильная, обжигающая изнутри.
Я вскрикнула от неожиданности, инстинктивно схватившись за бок. Моё тело напряглось, живот потянуло, будто всё внутри сжалось и закрутилось в узел.
— Томас! — выдохнула я, приподнимаясь, но снова рухнув на подушки. — Томас... пожалуйста!
Через секунду дверь распахнулась, и он вбежал в комнату — в мятой рубашке, босиком, с растрёпанными волосами и паникой в глазах:
— Ева?! Что случилось?!
Я схватила его за руку, сжав пальцы сильнее, чем ожидала от себя:
— Походу... — с трудом выдохнула я, — началось... Томас... оно началось.
Он замер, смотря на меня с ужасом и решимостью одновременно. Потом резко кивнул и перешёл в действие:
— Всё будет хорошо. Слышишь? Дыши ровно. Я сейчас всё сделаю. Мы справимся.
"Боже, только бы он был в порядке... Только бы с малышом всё было хорошо. Я не могу... не сейчас..."
Я сжала живот, чувствуя, как новая волна боли накрывает меня, как всё внутри давит, тянет вниз, и дыхание сбивается. Слёзы подступили сами собой — от боли, от страха, от неизвестности.
А Томас уже метался по дому — открывал окна, звал соседку, приказывал отправлять гонца к королеве и лекарям. Но его голос, его руки, его взгляд — всё это оставалось рядом.
И в этот момент я поняла:всё началось.
Мой бой. Моя встреча. Моя граница между жизнью... и чудом.
Боль накатывала волнами — неожиданными, рвущими изнутри. Я пыталась дышать, как учила Элмирия, глубоко, размеренно, но тело будто больше не подчинялось. Всё внутри тянуло вниз, мышцы сжимались, а разум с каждой минутой всё больше затуманивался страхом.
Томас держал меня за руку, не отходил ни на шаг. В его глазах горела тревога, но он держался — для меня.
— Я уже отправил гонца, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — Королева и Элмирия поедут сразу. Но... Ева...
Я повернулась к нему, с трудом сглатывая:
— Я знаю. Они не успеют...
Он кивнул:
— Это займёт несколько часов. А ты... ты не протянешь столько. Всё идёт слишком быстро.
Я стиснула зубы, когда накатила новая схватка, и сжала его руку с такой силой, что он чуть не вскрикнул. Но не отдёрнул — наоборот, крепче обнял меня за плечи:
— Я найду кого-то. Сейчас. Прямо сейчас.
Он вскочил с постели и выбежал из комнаты. Я слышала, как он с кем-то разговаривает у крыльца — громко, почти приказывающе. Через пару минут он вернулся — не один.
С ним была женщина — пожилая, с усталым, но добрым лицом. В сером простом платье, с корзиной в руках и повязанной на голове косынкой. В ней сразу чувствовалась уверенность — не такая, как у придворных лекарей, но настоящая. Та, что приходит с годами, с рождением десятков детей в таких же деревенских домах, как мой.
— Я — Матильда, — представилась она, подходя ко мне. — Томас сказал, ты на восьмом месяце. Да, тяжело... но не впервой. Не бойся, девочка. Я рядом.
Я только кивнула, не в силах говорить. Боль стала почти постоянной. Мне хотелось кричать, но я держалась — потому что знала, это ради него. Ради ребёнка.
Томас подложил под спину подушки, а Матильда уже разложила свои травы, поставила воду на огонь, шептала что-то себе под нос и касалась моего живота с осторожной, уверенной рукой.
— Он ещё высоко, но шейка уже мягкая, — произнесла она, скорее Томасу. — Будет тяжело. Она не должна тужиться раньше времени. И пусть не пугается, если будет кровь — это нормально.
Я дышала. Я боролась. Я сжимала в руках простыню и чувствовала, как пот скатывается по вискам.
— Я с тобой, — шептал Томас, снова садясь рядом и беря мою руку. — Я здесь. До самого конца. Ты сильная. Ты справишься.
"Я справлюсь... Я должна... Только бы он выжил... Только бы я успела его обнять..."
За окном начинался рассвет.
А в доме — начиналась жизнь.
Или борьба за неё.
Время словно растворилось. Всё происходило как в тумане — будто я не совсем здесь, не в своём теле. Мир сжался до нескольких ощущений: пульсирующей боли внизу живота, горячей ладони Томаса, крепко сжимающей мою, и уверенного, чёткого голоса Матильды, отдающего приказы.
— Глубже дыши, девочка. Не тужься. Пока рано. Он ещё не опустился, — говорила она, подлаживая под спину подушки и проверяя пульс.
Томас сидел рядом, не отпуская мою руку ни на секунду. Он пытался улыбаться, говорить что-то ободряющее, но по его глазам я видела — он едва держится. Его пальцы дрожали. Он всё время украдкой смотрел на Матильду, выискивая по её лицу хоть малейшее подтверждение, что всё будет хорошо.
— Воды отошли, — прошептала я, когда почувствовала резкий тёплый прилив. — Это плохо?
Матильда тут же подошла, осмотрела, кивнула:
— Всё идёт. Быстрее, чем хотелось бы, но пока в пределах. Он хочет на свет, это точно.
Я закусила губу, когда накатила новая схватка — резкая, глубокая, будто всё внутри меня сжималось в один узел. Я вскрикнула, выдохнула, сжала руку Томаса до боли:
— Прости, — выдохнула я сквозь слёзы. — Прости, Томас...
— Эй, тише, — он придвинулся ближе, убирая мокрые пряди волос с моего лица. — Не надо. Не извиняйся. Всё, что ты сейчас делаешь — это чудо. И я горжусь тобой.
Слёзы текли по моим щекам. От боли, от страха... и от того, что он был рядом. Его голос, его прикосновения — это было единственное, что удерживало меня на этой земле.
— Боль начнёт накатывать чаще, — говорила Матильда. — И когда я скажу — вот тогда ты тужься. Только тогда. Поняла, девочка?
Я кивнула, стиснув зубы. Всё тело горело, будто разрывалось изнутри. Я задыхалась между схватками, будто не могла втянуть воздух.
— Он уже очень низко. Скоро. Совсем скоро, — сказала Матильда, глядя мне в глаза. — А теперь... тужься!
Я вскрикнула и сжалась, как могла, опираясь на всё, что во мне осталось. Томас держал меня крепко, шептал что-то в ухо, пока я почти теряла сознание от боли.
— Хорошо! Ещё раз! — крикнула Матильда. — Он почти здесь! Ещё один толчок, Ева, только один — и ты увидишь его!
Я закричала. Не от страха — от силы. От последнего, что было во мне. И в этот момент...
— Вот он... Боже мой... — услышала я шепот Матильды.
И вскоре — первый крик.
Высокий. Чистый. Звонкий.
Моё сердце остановилось на секунду, а потом забилось так сильно, что я задышала снова.
— Он... он жив? — прохрипела я, не в силах открыть глаза.
— Жив, — прошептал Томас, и голос его дрогнул. — Он жив, Ева... ты это сделала...
Я открыла глаза и увидела: Матильда держала на руках крошечного, мокрого, красного мальчика, завёрнутого в ткань. Он кричал, так яростно и отчаянно, как будто боролся за эту жизнь вместе со мной.
Она осторожно передала его Томасу... а он — ко мне.И когда я прижала его к груди, почувствовала, как он тёплый, крошечный, дышащий... я заплакала:
— Привет, малыш... — прошептала я. — Мы справились. Мы с тобой... справились.
Я держала его на груди, прижимая крепко, как только позволяли силы. Его тельце было крошечным, горячим, он дышал часто-часто, уткнувшись носиком в мою кожу, и хныкал тихо, почти неуверенно, как будто сам ещё не понимал, что появился на свет.
Моё сердце билось медленно, неровно. Всё тело было пустым — будто я отдала в этот мир всё, что имела. Но я держала его. И это было важнее всего:
— Томас... — хрипло выдохнула я, едва повернув голову к нему.
Он тут же склонился ко мне, его рука легла мне на плечо, глаза дрожали от слёз:
— Я здесь, я с тобой, — прошептал он, — Ева, ты справилась. Ты просто... невероятная.
Я слабо улыбнулась, дыхание было тяжёлым, каждая фраза давалась с трудом:
— Послушай... прости меня, ладно?.. За всё... — голос дрожал, как и руки. — Прости, что причиняла боль. Что не выбирала тебя. А ты... ты всегда был рядом.
Томас опустил голову, сжал мою ладонь:
— Не говори так, лисичка... ты останешься со мной, слышишь? Не смей...
— Его... — прошептала я, опуская взгляд на малыша. — Его зовут... Марк. Да. Марк... мой мальчик...
Я провела дрожащими пальцами по его крошечной щеке, почувствовала, как он дернулся, засопел, зарываясь ближе:
— Пожалуйста, Томас... позаботься о нём... — глаза наполнились слезами, которые я уже не могла сдерживать. — Никогда его не оставляй... никогда... пообещай мне.
— Я... — его голос сорвался, и он кивнул, глядя на меня, — я клянусь, Ева. Я буду рядом. Всегда.
Я попыталась кивнуть, но тело уже не слушалось. Всё будто плыло. Становилось всё тише. Свет вокруг начал меркнуть, превращаясь в мягкую, спокойную темноту:
— И... скажи Адриану... — прошептала я, едва шевеля губами, — ...что я... я... люблю его...
Мои веки медленно опустились. Пальцы соскользнули с ручки малыша, руки безвольно опали по бокам.
Последнее, что я услышала — сдавленный рыдающий голос Томаса:
— Ева?.. Ева, нет... пожалуйста... не уходи...
И всё стало тишиной.
— Ева?! — голос Томаса задрожал, сорвался в надломленный крик.
Он наклонился к ней, схватил её ладони, но они уже были безжизненно расслаблены, тяжёлые. Её глаза закрылись, губы побледнели, дыхание... исчезло. Томас замер на мгновение, потом, не веря, прижал ухо к её груди, к горлу — ничего.
— Нет-нет-нет... не так! — прошептал он, начиная трястись. — Ты не можешь вот так просто уйти... ты обещала... ты же боролась... ты...
Он прижал Еву к себе, почти полностью укутал в объятия, его плечи вздрагивали от подавленных рыданий. Малыш — Марк — всё ещё тихонько сопел, свернувшись клубочком у её груди, не зная, что только что потерял.
Матильда, стоявшая у изножья кровати, со слезами в глазах поднесла руку к губам. Она знала. Она понимала. Но смотрела на это, как на трагедию, которую невозможно остановить.
— Она... отдала всё, — тихо прошептала она. — До последнего вздоха... за него.
Томас не слушал. Он осторожно взял малыша на руки, прижал к своей груди, будто пытаясь передать ту любовь, которую Ева не успела отдать до конца. Его губы дрожали, голос был сдавленным:
— Марк... она назвала тебя Марком... — он глотнул воздух. — Твоя мама была самой храброй... самой красивой... самой любимой.
Он снова взглянул на Еву. На её лицо — такое спокойное, как будто она просто уснула.И в груди что-то оборвалось. Боль была почти физической — она разрывала изнутри. Но Томас знал — он не имеет права сломаться. Не теперь.
Он протянул руку, нежно закрыл ей глаза. По его щекам катились слёзы — тёплые, молчаливые, тяжёлые.
— Я сдержу слово, лисичка, — прошептал он. — Я не оставлю его. Я буду для него всем, кем только смогу.Но я никогда не прощу себе... что не спас тебя.
И в тот момент за окном раздался топот копыт. Глухой, быстрый... карета. Королева. Элмирия.Но было поздно.