IX
У неё не осталось сил. Не было желания слушать поучительные речи, отвечать на вопросы и задумываться над произошедшим. Лёгкие горели огнём, глаза резало, словно в них щедро насыпали песка. Но она стояла молча. Несмотря на то что её всю трясло, Женевьева упрямо продолжала методично смачивать тряпку настойками и зельями, что смогла найти в медпункте.
Тишина застыла, и в ней отчётливо чувствовалась недосказанность — даже без дара. Франсуаза лежала на кушетке, так и не раскрыв глаз с того момента, как они добирались через лес обратно в академию. Женевьева не думала, что когда-нибудь будет рада увидеть это мрачное здание, но сегодня при взгляде на него ощутила облегчение.
Мажимель подхватила очередную склянку, вглядываясь в выцветшую наклейку. Помещение освещалось лишь лампой над местом, где лежала Франсуаза. Рядом, в тени, наблюдали Антуан и Айзек — молча, как будто боялись нарушить её рваный ритм движений.
Полынь.
Красовалось на этикетке с закарючками. Открыв крышку, Женевьева дрогнула — налила чуть больше, чем нужно.
Выдохнула. Сжала баночку в руке, где всё ещё красовалась перчатка — вторую она оставила там. Кольцо на пальце вдавилось в кожу, напомнив о себе болью.
— Как вы нашли нас? — спросил брат.
Зачем-то.
Девушка мысленно прокляла его за лишний шум и пищу для мыслей. Внешне же лишь окинула его взглядом и, взяв тряпку, двинулась к сестре Найта, аккуратно обрабатывая рану. На тумбочке рядом уже лежала пара зелий, приготовленных заранее — те, что могли помочь при попадании внутрь.
Благо, хоть чему-то научили уроки алхимии в стенах родного дома.
— Нам помог дар Женевьевы, — произнёс Найт.
В голове самой Мажимель мелькнуло: зачем? — и сердце болезненно кольнуло, словно он только что обнажил её тайну.
— Дар? Женевьева?
Она не ответила, продолжая работать над раной, стараясь быть максимально осторожной.
— Сестра, надеюсь, это то, о чём я думаю, — произнёс Антуан.
Айзек бросил растерянный взгляд на сердитого мистера Конте, потом на девушку, не обращающую внимания на их разговор.
— Айзек, ты ведь был с ней. Не подскажешь, что именно она делала?
— Прекрати, Антуан. — Голос Женевьевы прозвучал яро, хотя она даже не повернулась.
— Что? Я всего лишь задал вопрос, на который ты не можешь ответить, и мне пришлось спросить у другого.
— Смысл? Тебе всё равно не понравится ответ. — холодно заметила она.
Антуан вскипел:
— Женевьева! «Семь»?! Серьёзно? Это единственная магия, которую я не одобряю!
Спокойствие треснуло, как тонкая маска.
— Как будто у меня был выбор! — выкрикнула она.
— Выбор есть всегда! Айзек, и ты позволил ей это?!
— Не вини других людей!
— Правильно. Ведь это твоя вина!
Слова оборвались. Женевьева смотрела на брата в неверии. Сжала челюсти, стараясь удержать накопленную усталость и горечь, чтобы не вырвались наружу в истерике.
Айзек нарушил повисшее молчание:
— Может, кто-то объяснит, что всё-таки значит «семь»?
— Семь минут мозг работает после смерти, — голос Антуана дрогнул на последнем слове.
Женевьева холодно поправила, глядя ему прямо в глаза:
— Проще — астральная проекция.
— Ты умираешь, Женевьева! — крик брата звучал, как отчаянная попытка достучаться.
— Нет. Мой дух отделяется от тела и имеет ограниченное время.
Найт пытался осознать услышанное.
— Что было бы, если бы я не разбудил тебя спустя семь минут?
— Тогда я уже была бы мертва, — спокойно ответила она, отворачиваясь обратно к Франсуазе.
— О, боже правый, Мажимель, только ты можешь так спокойно говорить об остановке сердца.
— Что ты хочешь услышать от меня, Антуан? — её голос понизился до полушёпота, пока она аккуратно обматывала рану.
— Ты обещала. Клялась, что больше не станешь этого делать. Что не хочешь закончить, как мать. Что изменилось?
Сердце замерло. Она уже успела забыть что изначально выбило её из колеи. Когда взгляд потерял точку концентрации и всё что она видела размытое полотно. Когда жизнь изменилась от правды и вероятно разделилась на до и после.
Женева старалась говорить холодно, но это словно врать самой себе.
— Теперь я узнала, что моя мать не умерла, — произнесла она, и голос предательски дрогнул. — Вот что изменилось.
Она поставила точку в разговоре, ступая босыми ногами к выходу.
Изменилось? Хотелось верить, что она сама. Что больше не придётся сутками сидеть у закрытой двери матери, просто ждать. Что, глядя на Луизу, Пьера и Филиппа, сердце не будет так больно сжиматься, а разум перестанет шептать: ты так и не почувствовала этого — семьи.
Она любила мать и отца, но всегда — раздельно. Не как семью.
И теперь Женевьева узнала, что её скорбь была напрасной.
Как лезвие ножа с разводами крови.
Кэтрин была заложницей своего дара — и это знали все. Все слышали безумный шёпот из её комнаты, но никто так и не видел последствий.
Не видел — но Женевьева чувствовала. Её дар позволял ощутить всё на себе.
Мать говорила, что они связаны.
И Женевьева знала, что это правда — когда чувствовала, как медленно сходит с ума Кэтрин.
Горячий душ не смог смыть ощущение грязи внутри. Глаза упрямо не закрывались, а взгляд сверлил потолок.
Воспоминания бурлили, как холодная река — с подводными камнями и резким обрывом.
Смерть — липкое чувство ужаса, смешанного с облегчением и страхом. Женевьева не просто знала, что её мать мертва. Она умерла вместе с ней, пережив тот день вновь и вновь.
Тогда она поняла: смерть беспощадна, безжалостна и жестока. Она забирает всех, без разбора.
И теперь, слушая прокурора, она вспоминала, о чём думала прошлой ночью.
Смерть. Убийство. Обвинения.
С такими темпами она и вправду станет позором аристократической семьи Мажимель.
Всё казалось нелепым стечением обстоятельств.
Она уже и забыла про тех мальчишек в подворотне, от которых когда-то спасла Франсуазу. Но, как оказалось, они — нет.
Один из них погиб при загадочных обстоятельствах. Тело нашли его друзья. Вызвали полицию и скорую, но было уже поздно.
Ужас застыл в его глазах. При вскрытии обнаружили кровоизлияние в мозг.
Ещё одна мрачная загадка Невермора.
Или… семьи Мажимель?