VIII
Найт не признался, что наблюдал, как в гневе сверкали её глаза. Как нежная кожа локтя краснела от грубых касаний и как губы шептали слова, оставаясь ему неизведанными. Он видел всё — от начала до конца: как она уверенно стояла и как уходила быстрыми шагами — в ярости и печали. И зачем-то последовал за ней. Он видел, что она разбита, но так прекрасна в свете звёзд. И не признался, что после того разговора в его лаборатории она перестала быть в его глазах просто переменной, лишь тем, кто помог сестре. Теперь Женевьева значила нечто большее для его сердца, но он считал её лекарством. И причина тому была неизвестна даже ему.
Теперь он считал секунды до момента, когда нужно будет коснуться её и разбудить. Огонь свечей мягко отсвечивал её лицо. Мажимель лежала, не дыша, и внутри Айзека ещё не успела проснуться паника — пока только холодный расчёт.
Ни секундой раньше, ни секундой позже.
Для Женевьевы это было не просто время, а строгие рамки.
Она легла посередине на холодные доски, и мурашки пробежали по коже. Прикрыв глаза, она всё ещё видела яркие вспышки. Сделав последний вдох, она медленно выдохнула, слыша стук собственного сердца в ушах. Оно замедлялось, пока не остановилось полностью.
Время пошло.
Семь минут.
Она ощутила рывок и раскрыла глаза. Женевьева не видела вещи привычными — она видела их как энергию и материю. Айзек склонился над ней, и Мажимель не заметила эмоций на его лице, зато они светились в нём, как фонарь, и любое движение оставляло следы.
Шесть минут.
Её тело ощущалось невесомым. Женевьева взлетела к потолку, а затем прошла сквозь него и оказалась среди звёзд. Она не ощущала ни холода, ни ветра — лишь колебания чужих мыслей и ощущений.
Пять минут.
Она увидела светло-голубую нить — ту самую, что всегда была для неё знаком спокойствия. Взяв её в руки, Женевьева увидела отголоски воспоминаний. Они мелькали перед глазами, словно карусель.
Четыре минуты.
Дух тела Женевьевы Мажимель спустился вниз, сквозь ветви и листья, окружённая деревьями. Рядом со светло-голубой была фиолетовая полоса. Франсуаза всегда смешивала в себе противоречия, и её цвет был таким же.
Три минуты.
Лес прятал в себе множество путей: пещеры, ямы, тропы. Но всё в это мгновение вело лишь в одну сторону.
Пещера, окружённая дубами, была скрыта от обычных глаз.
Две минуты.
У каменной стены сгущались все нити. Они не дрожали — их удерживали.
Оглянувшись, Женевьева прислушалась к себе.
Одна минута.
Вернувшись обратно к звёздам, внизу она заметила ещё одну связь нитей. Она не была ей знакома, и свет от неё не исходил. Напротив — он поглощался. Пространство искажалось, и вся энергия исчезала в той точке.
Сплошная темнота.
Время вышло.
Айзек взял Женевьеву за плечи и встряхнул.
Огонь свеч взметнулся вверх, а его сердце застучало сильнее. У него было время задуматься: что? зачем? как? Даже проведя тысячи экспериментов, он всегда для начала думал о рисках. Так что пошло не так на этот раз?
Глаза девушки распахнулись, и Айзек облегчённо выдохнул. Только вот глазницы её так и остались мутными.
Огонь потух, вернувшись в прежнее состояние. Женевьева приняла сидячее положение не без помощи парня.
— Получилось? — Айзек не знал, что должно было получиться. Он даже не знал, что она делала.
Мажимель положила руки на его плечи, и тот, сидя в рубашке, почувствовал их холод. Не просто мороз — а тот, что оставляет липкий страх и мурашки по спине. Холод тех, кто побывал за гранью.
— Да, — голос был осипшим, словно от долгих криков, но уверенным. — Только помоги подняться.
Найт подхватил Женевьеву за талию, ставя на ноги. Те были ещё слегка слабыми — тело принимало душу обратно.
— Так не объяснишь, что сейчас было?
— Не время. Нам нужно найти Антуана и Франсуазу.
Девушка развернулась, идя к выходу. Парень, недолго думая, помчался за ней.
Глухой стук и грохот.
— Malédiction… — прошептала Женевьева после удара об закрытую дверь. — Проведёшь меня.
— Что?
Девушка развернулась к парню:
— Я немного не вижу.
Айзек поднял брови, но Мажимель уловила, как сгущается его непонимание.
— Точнее, вижу энергию — эмоции. Но они равнодушны к таким вещам, как стены, двери, деревья и всё остальное.
— Когда вернёмся, я всё же задам тебе пару вопросов.
— Certainement.
Что ж, а дальше вы знаете. Женевьева скинула любимые туфли ещё в самом начале. Сначала они шли довольно медленно — из-за того, что Мажимель то и дело норовила врезаться в очередное дерево. Но с каждым мгновением силуэты становились чётче, и это означало только одно: время истекало.
Конечно, остаточное действие ритуала было временным, и, вероятно, она слишком много на него возлагала. Теперь, не опасаясь сломать себе нос, Женевьева бежала. Адреналин грел мышцы, ноги не чувствовали холода. Руки жгло от мелких царапин, но она не останавливалась. Пока не увидела дубы. Они росли здесь не одно столетие, величественно возвышаясь.
Их ветви пропускали лунный свет, и Женевьева шагнула внутрь.
— Я не знаю, есть ли там кто внутри, так что будь осторожен, — прошептала девушка, заглядывая через ветви на открывшийся вид пещеры.
Найт встал рядом, плечом к плечу, и, слегка наклонившись к ней, ответил:
— Ты тоже.
Они шагали тихо, невесомо. Женевьева не оборачивалась, а всё быстрее стремилась внутрь, подхватив подол платья.
Айзек включил фонарь, что захватил с собой, и вошёл.
Ветер завывал, пробираясь сквозь трещины и взъерошивая волосы. Воздух тянул сыростью, свойственной подземельям. Каменные стены были неровными, проход сужался и резко уходил вправо. Они остановились. Взгляд упёрся в острые камни — словно зубы пасти, готовой сомкнуться. Здесь стало просторнее, но от этого не уютнее.
Свет фонаря выхватил бледное лицо: брови сдвинуты, губы напряжены. Конте стоял на коленях, его руки были прикованы к каменной стене. От падения удерживала лишь длинная цепь, тянувшаяся к потолку и связывавшая его запястья.
Очевидно, того, кто сделал это, здесь больше не было.
— Антуан! — Женевьева бросилась вперёд. Руки дрожали, не слушались, а в глазах защипало — слёзы навернулись сами собой.
— Франсуаза… помоги ей, — голос Конте был слаб, но пещера усилила его, будто отразив сотней чужих уст.
Женевьева остановилась, оборачиваясь туда, где стоял Найт. Он посветил дальше и увидел её — лежащую в углу. Платье собрало пыль, от прически не осталось и следа. Особенно привлекла внимание брата рана на плече. Её руки не были скованы, но Франсуаза и вовсе была без сознания.
Найт поставил фонарь так, чтобы он освещал сразу всех, и поспешил проверить пульс сестры.
Цепь грохотала, звенья ударялись друг об друга. Женевьева не задавала вопросов — она пыталась освободить Антуана. Цокнула языком в раздражении и, стянув перчатку, потянулась к волосам, ища шпильку.
Секунды тянулись мучительно. Сердце билось так громко, что отдавалось в висках, а ноги наливались свинцом. Щёлк! Один из замков поддался. Цепь рванулась вверх, и вторая рука Конте освободилась от натяжения.
— Женева! — крик эхом ударил в стены, ощущаясь кожей. Девушка дёрнулась, словно её окатили ледяной водой.
Раздался оглушительный грохот. Земля дрогнула, камни посыпались с потолка, в глубине что-то треснуло. Женевьева резко обернулась — и застыла в ужасе.
Мрак и недостаток света делали своё дело: она увидела лишь массивный силуэт. Он был впечатан в стену и не смел шевелиться.
Айзек удерживал Франсуазу и одновременно протянул руку, останавливая незнакомца.
Женевьева сообразила мгновенно, словно стресс лишь усилил её сосредоточенность. Она освободила брата, чей спасительный крик слышала, и дёрнула железные звенья. Те повиновались с раздражающим скрипом. Девушка сжала зубы. Хотя, возможно, неприятным был вовсе не звук. Сейчас француженка ощущала себя беспомощной — ведь даже не смогла почувствовать гостя или хозяина этой территории.
Тело незнакомца дёрнулось, его ноги коснулись земли, но он оставался неподвижным.
Женевьева готовилась сражаться, сжимая в руках железные звенья. Воздух густел, сердце билось в висках. Она видела, что силы Айзека были на пределе, и понимала: рано или поздно придётся замарать руки.
— Отпускай, — её голос прозвучал уверенно.
Найт посмотрел на силуэт Женевьевы, словно пытаясь разглядеть, насколько она серьёзна.
— Ну же! — француженка обернулась на него, упрямо настаивая. — И выведи их отсюда.
Парень, скрепя сердце, отпустил руку — и вместе с тем незнакомца. Подхватил Франсуазу и, помогая Антуану, двинулся к выходу.
Тот счёл это сигналом к действию. Шёл всё ближе — и Мажимель уже различала широкие плечи, крепкую фигуру, холодный взгляд, в котором плескалась почти незаметная искра безумия. В каждом движении чувствовалась уверенность охотника, уже решившего, что добыча в ловушке.
Женевьева отступила к цепям, сжимая звенья.
Он двинулся на неё уверенно, без слов. Женевьева раскрутила цепь и ударила. Металл со свистом рассёк воздух и полоснул его по лицу. Мужчина качнулся, но тут же шагнул снова — злее, чем прежде.
Второй удар — в плечо. Звон разнёсся по пещере. Но вместо крика он ухмыльнулся, схватив цепь рукой.
Он рванул звено к себе, и Женевьева почти полетела в его объятия. В этот миг она резко развернулась, обмотала цепь вокруг его шеи и со всей силы дёрнула. Звенья впились в кожу, мужчина захрипел, но не упал. Он навалился на неё, прижимая к камню. Его руки вцепились в её плечи, сжимая, как тиски.
Женевьева стиснула зубы — её лицо оказалось рядом с его, дыхание резало горло. Она рванула цепь сильнее, чувствуя, как мышцы горят от напряжения.
Мужчина всё же начал сдавать: его движения стали резкими, хаотичными. Но хватка не ослабевала.
И вдруг пространство дрогнуло. Айзек, вернувшись, поднял руку — воздух задрожал, камень под ногами будто застонал. Цепи, свисавшие с потолка, пришли в движение. Они звякали, натягивались, словно сами тянулись к пленнику.
Женевьева ощутила, как чужая сила поддержала её. Мужчина дёрнулся, пытаясь сбросить железо, но новые звенья сомкнулись вокруг его запястий. С грохотом они притянули его к каменной стене.
Он рвался, хрипел. Цепи дрожали от его силы, но Айзек стиснул зубы и довёл движение до конца. Оковы с глухим щелчком замкнулись, и мужчина рухнул на колени, захлёбываясь яростью.
— Думаешь, железо удержит меня?
Женевьева отступила. Её руки дрожали, но глаза горели, не отводя взгляда от пленника.
— На этот раз — да, — тихо сказала она, переводя дыхание.
Тишину нарушал только звон цепей и тяжёлое дыхание троих.
Но выиграть битву — не значит выиграть войну.