X
Всё навалилось в одно мгновение. Знакомые стены больше не казались спасением — они стали чужими. Перестали быть укрытием. Теперь слова были не более чем пылью. Пыль щекотала нос в этом не самом приятном месте пребывания.
С того момента, как началось расследование, Женевьева слишком часто посещала участок как подозреваемая. Единственная подозреваемая.
— Итак, мисс Мажимель, скажите, где вы были 19 ноября?
Молчание.
— На Вороньем балу.
— Кто-то сможет это подтвердить? — спросил мужчина с уставшим видом.
— Директор, преподаватели, полдюжины учеников.
Женевьева оглядела кабинет в который раз и каждый раз разочарованно возвращала взгляд обратно.
— В прошлый раз вы отвечали так же.
— И?
— Хорошо, я дополню вопрос. Где вы были 19 ноября с одиннадцати до часа ночи?
— На балу, — в голосе послышались стальные нотки, словно привкус металла на языке.
— Только вот многие утверждают, что вы ушли в самом начале и больше не возвращались.
— Сидела в коридоре, глядя на луну. Знаете, полная луна — признак завершения цикла.
Господин прокурор прикрыл глаза, устало выдыхая:
— Можете быть свободны. Пока.
Словно оторванные крылья. Мечты, надежды. Всё осталось где-то там — 19 ноября, под светом луны и сверкающей правды. Тогда она впервые увидела, насколько сильно затянула её тьма, называемая ложью.
Облака наполнились влагой, словно слёзы на ресницах. Влага ощущалась в лёгких, обвивая вуалью запахов. Один из них причудливо сочетался со знакомой корицей. В нём слышалась прохлада фарфора, тень несказанных слов и чистота страниц, которые ещё не успели исписать.
Голубые гортензии напоминали забытые письма, спрятанные между книгами, или нежность, что осталась после прощания — прозрачную, почти невесомую, но долго не отпускающую.
Они красовались в хрустале, жаль, не радуя получательницу. Непривычно бледная Франсуаза лежала словно в спокойном сне: губы сомкнулись в молчании, а глаза — в неведении.
Женевьева опустилась рядом, видя лишь отголоски своей силы. Вот она, плата за необдуманные поступки. Всё стало чересчур блеклым, а люди — пустыми. Для неё они больше не жили своей жизнью, а были не более чем оболочкой чужих проблем и мировоззрений. И, как ни странно, эта тишина раздражала. Когда-то она просила, молила всех стихнуть, но теперь её внутренний хор был громче окружения — и Мажимель не довольствовалась этим. Отнюдь.
— Женевьева, — послышалось за спиной. Обманчиво тихо и спокойно. Девушка не стала оборачиваться.
— Айзек, — в тон ответила француженка.
Присутствие парня стало ощутимым, когда тот шагнул ближе. И ещё.
— Как она? — изящные брови сошлись на переносице, выдавая тягость души.
— Ты мне скажи.
В тоне Найта не было ни капли осуждения, но нечто иное проскользнуло, оставив дуновение ветра.
И где-то далеко, словно за стеной, Женевьева увидела, как нити окрашиваются в синий. Печаль — искренняя и настоящая. Словно кристально чистая вода, в которой виднеется отражение.р
— Не могу сказать ничего, кроме того, что она спокойна.
— Но ты ведь можешь проникать в сознание? Можешь ли найти причину, почему она не просыпается?
Женевьева горько ухмыльнулась. Почему именно сейчас она не может быть полезной, когда это действительно нужно? Это случалось так редко.
— За любую магию нужно платить, побывать на грани бытия–потерять свой дар. Я не знаю, когда он восстановится.
— Знаешь, Антуан прав, — неожиданно произнёс парень.
Воспоминание стало горечью на нёбе. Айзек прошёл дальше, прямо к голубым гортензиям.
— Я и вправду виноват…
— Ты…
Но Найт не дал договорить Женевьве, перебив её:
— Нет, дай договорить. Я должен был спросить, узнать все риски. Мы могли бы придумать другой выход.
Женевьева поднялась с кровати, цокая по полу, становясь ближе.
— Какой? У нас не было времени бесцельно блуждать по лесу. Мы даже не знаем, что произошло в тот день! Антуан молчит, Франсуаза без сознания, а незнакомец исчез, словно всё, что было той ночью, — не более чем коллективная галлюцинация!
— Я не знаю! Не знаю, Женевьева! Впервые в жизни я не знаю, что происходит и что делать дальше!
Отчаяние растворялось в воздухе, как сахар в воде, но слаще не становилось.
Мажимель тяжело выдохнула.
— Я тоже не знаю, — не желая спугнуть момент, сказала она тише. Девушка отвернулась, глядя на Франсуазу, и безупречно прямая осанка дрогнула, словно тяжесть легла на плечи.
— Всё навалилось неожиданно.
— Я слышал про обвинения, — Айзек следил за каждым её движением, будто изучая.
Она горько усмехнулась.
— И как?
— В момент происшествия ты лежала на холодном полу, окружённая свечами, и я не сводил с тебя глаз. У тебя определённо есть алиби.
— Только для тебя, Айзек.
— Ну хоть кто-то знает правду, верно? — Найт улыбнулся, стараясь сдержаться.
— Знает… — улыбнулась в ответ девушка.
Семья должна держаться вместе. Но Женевьева всегда знала: любая оплошность приведёт к краху. Она играла рисково, каждый день ходя по краю — и вот этот день настал. Мажимель упала в бездну, где хранились самые мрачные тайны их семьи. Их? Тайны семьи Мажимель.
У неё не было гордости за эту фамилию — лишь обязательства. Будь умной. Стой наравне, но не сверкай ярче положенного. Будь прилежной. Не ступай лишнего шага. Ходи не оборачиваясь, подними голову и распрями плечи. Не показывай, что тебя что-то волнует. Повинуйся.
Воспитанница аристократии, но не семьи.
Надежды омрачнялись, рассыпаясь жёлтыми листьями. Желания утопали в болоте. Оставалась лишь серость момента. И, как ни странно, академия Невермора смогла добавить красок.
Одно лишь убийство перекрыло всё багряно-красным.
Она не позволила вежливой улыбке дрогнуть, когда на порог школы заявился семейный адвокат вместо отца. Но разочарование стало привычным делом, почти незаметным. И с другой стороны её улыбка растянулась шире, став похожей на звериный оскал.
Словно убийство и вправду было её рук делом.
Словно чёрные рты говорили белые слова.
Всё упиралось в один ярлык, прикреплённый к ней с рождения — изгой.
В мире простых, ничем не примечательных людей такие, как она, всегда будут виноваты во всех смертных грехах.
И это… было ожидаемо.
— Причиной смерти могли стать множественные физиологические проблемы, но вы выбрали самый простой путь — обвинить изгоя. Мой клиент не встречался с жертвой после упоминаемого инцидента.
В ящике скапливалось всё больше писем, но ни на одно из них Женевьева не дала ответа.
А что писать?
Не переживайте, мои мысли были полны садистского удовольствия, но руки чисты.
Или:
Смерть всё равно пришла бы за ним. Но это приносит больше раздражения, чем сожаления.
Возможно:
Правда всегда прячется, дорогой отец.
Неважно — на самых видных местах или наглухо закрытых. Но тайна роковой ночи так и осталась стоять в тени.
Спросить брата?
Гордость задирала подбородок, закрывала рот. С одной стороны, Женевьева понимала, что он прав — глупо было так рисковать. И она бы безусловно приняла любую критику, не будь с другой стороны того момента, когда ей нужно было лишь молчание.
Женевьева лежала на кровати, не удосужившись даже переодеться — сил хватило лишь рухнуть на мягкий матрас.
И она бы с удовольствием продолжала своё занятие, если бы не стук в дверь.
Тук-тук.
Молчание. Мажимель надеялась, что непрошеный гость просто уйдёт, исчезнет.
Тук-тук!
Прозвучало громче, чем в предыдущий раз, и девушка с тяжёлым вздохом приняла вертикальное положение.
Зацепившись рукой за ручку, Женевьева приоткрыла дверь.
На пороге стоял тот, о ком она вспоминала. Антуан Конте молча прошёл внутрь. Его глаза зацепились за сумку, брошенную посередине комнаты, и за пододвинутый к окну стул — маленькие признаки надвигающейся истерики. Особенно для той, что не терпит, когда что-то не на своём месте.
Дверь хлопнула, напоминая Антуану, зачем он пришёл.
— Я думаю, нам стоит всё обсудить.
Прошла неделя пряток друг от друга, и каждый понимал причину поступков другого, но не мог принять их. Просто поговорить.
— Стоит… — не то утвердительно, не то вопросительно ответила Женевьева. Девушка двинулась к кровати, присаживаясь на самый край.
Парень присел рядом.
— Прости, мне не стоило указывать, как тебе поступать. Но и ты пойми — я не хочу потерять тебя.
— Я понимаю. И ты… ты прав, глупо было перекладывать ответственность за свою жизнь на Айзека. Но времени не было. Я не знала, где ты, что с вами.
Антуан кивнул, соглашаясь с сестрой.
— Он знал всё. Тот мужчина. Он знал, что я и Франсуаза — Хайды, и, вероятно, именно поэтому похитил нас.
Женевьева нахмурилась от услышанного.
— Не понимаю… Кто он и зачем ему это?
— Я тоже задаюсь этими вопросами. Но точно знаю, что это не последняя наша встреча.
Где-то вглуби леса, будь у Женевьевы сила вырваться душой, она бы узрела колебания магии — как один дар поглощает другой, засасывая в бескрайнюю яму.
Там время меняет ход. Там можно узреть будущее — и застать свой конец.