Глава 34: Слишком близко
Элизабет сделала очередной глоток вина, и тёплая волна разлилась по её телу, притупляя острые углы реальности. Она поставила бокал и, почти не осознавая своих движений, прильнула к губам Жуао. Его поцелуй был знакомым уже — уверенным, тёплым, но в нём не было той безумной искры, что сводила с ума с Гави.
И ей было одновременно плохо и хорошо.
Плохо, потому что где-то на дне затуманенного сознания шевелилось мерзкое, липкое чувство вины. Она чувствовала себя слабой. Опустошённой. Она ведь правда не хотела снова тонуть в алкоголе, прекрасно понимая, что утром будет только хуже — тяжёлая голова, горькое послевкусие и стыд. Стыд за эту беспомощность, за это бегство от боли в объятия другого мужчины и на дно бокала.
Но щемящую пустоту в груди, оставленную Пабло, нужно было чем-то заполнить. Или хотя бы приглушить.
А с Феликсом ей было хорошо. Вернее, не хорошо, а... тихо. Спокойно. Его прикосновения не обжигали, не требовали ничего взамен. Они были как убаюкивающий шёпот, заглушающий оглушительный рёв её собственных мыслей. В его объятиях она могла просто не чувствовать. Не чувствовать боли, обиды, одиночества.
«Наверное, так и должно быть», — промелькнуло у неё в голове, пока его руки скользили по её спине. Спокойно. Без истерик. Без этой разрушительной страсти, что разрывала её на части.
Блондинка глубже утонула в поцелуе, пытаясь выжечь память о других губах, о другом взгляде, полном ярости и боли. Жуао был её спасательным плотом в бушующем море, и она цеплялась за него из последних сил, даже зная, что плот этот ведёт не к берегу, а просто помогает оставаться на плаву. И пока алкоголь и его ласки застилали сознание дымкой, этого было достаточно. По крайней мере, в эту секунду.
Но даже в этом оглушающем тумане, сквозь тепло вина и его губ, пробивалась одна-единственная, отравляющая всё мысль, холодная и точная, как лезвие ножа: «Пабло всё равно её ненавидит».
Она попыталась прогнать её, впиваясь губами в губы Жуао с новой силой, словно пытаясь физически вырвать этот шип из своего сердца. Он ответил взаимностью, его руки, до этого лежавшие на её талии, скользнули под её футболку. Его ладони прикоснулись к оголённой коже на спине, и она вздрогнула. Это было приятно. Физически приятно. Но это не было тем электричеством, что пробегало по коже от одного лишь взгляда Пабло.
Они медленно отдалились от кухонной стойки, их тела прижимались друг к другу, ноги заплетались. Он вёл её, и она позволяла, пока её спина не упёрлась в стену. Его пальцы вновь нашли путь под ткань футболки, теперь уже скользя по её бокам к животу. Каждое прикосновение было попыткой стереть память, закрасить старую боль новой, тактильной реальностью.
— Жуао... — её шёпот был прерывистым, больше похожим на стон.
— Да? — он прошептал ей в губы, не останавливаясь.
Она откинула голову назад, упираясь в стену, её глаза были закрыты.
— Я... я не знаю...
Он понял её без слов. Его руки замерли.
— Хочешь, чтобы я остановился?
В её голове пронеслись обрывки: насмешливый взгляд Гави, его слова «продажная сука», леденящее «ты никому не нужна». И тихое, спокойное «нет» Феликса. Оно было спасением. Побегом.
— Нет, — выдохнула она, открывая глаза. — Не останавливайся.
Кивнув, он медленно, давая ей время передумать, потянул за край её футболки. Она подняла руки, и ткань соскользнула с неё, упав на пол бесформенной кучкой. Теперь она стояла перед ним в одних только джинсах и чёрном кружевном бюстгальтере, чувствуя, как холодок от стены смешивается с жаром, исходящим от её собственного тела и его взгляда.
Он медленно, не сводя с неё глаз, снял с себя собственную футболку и отбросил её в сторону. Мускулистый торс, освещённый мягким светом лампы, теперь был открыт. Затем его руки потянулись к пряжке её джинсов. Он расстегнул её, не отрывая взгляда от её лица, наблюдая за каждой её реакцией. Молния поползла вниз с тихим шипением. Он помог ей приподняться, и грубая ткань джинсов соскользнула с её ног, оставив её в одном лишь чёрном бюстгальтере и таких же кружевных трусиках.
Парень уселся на диван и жестом пригласил её к себе. Она, чувствуя, как дрожат колени, подошла и устроилась у него на бёдрах, развернувшись к нему лицом. Их обнажённые животы прижались друг к другу, кожа к коже, и это соприкосновение заставило её вздохнуть глубже. Его руки моментально обхватили её бёдра, его пальцы впились в нежную плоть с такой силой, что было почти больно, но именно этой боли ей сейчас и не хватало — реальной, физической, чтобы заглушить другую.
— Смотри на меня, — тихо попросил он.
Его губы снова нашли её, поцелуй стал глубже, властнее. Она ответила с той же отчаянной силой, впиваясь пальцами в его плечи. Его руки сжимали её бёдра, направляя её движения, заставляя её слегка покачиваться на его коленях, растирая их возбуждение друг о друга через тонкую ткань её трусиков и его спортивок. От этого трения по её телу пробежали мурашки, а внизу живота заструилось горячее, тягучее тепло.
Он оторвался от её губ, чтобы перевести дух, и она, не в силах сдержаться, издала тихий, сдавленный стон, который тут же был поглощён его ртом, когда он снова поцеловал её.
Их поцелуй становился всё более жарким и безрассудным. Руки Жуао скользили по её спине, пытаясь добраться до застёжки бюстгальтера, а её пальцы впивались в его волосы, притягивая его ближе, ещё ближе, в отчаянной попытке убежать от самой себя.
И тут в комнату влетел Амур, который всегда чутко реагировал на её настроение и решил, что игра — лучший способ отвлечь хозяйку. Он радостно подпрыгнул и с торжествующим видом швырнул к её ногам свою «добычу» — тёмный дорогой пиджак, который она в спешке скинула с вешалки прошлым вечером.
И тут же, резко и неумолимо, в воздух ударил запах. Насыщенный, пряный, до боли знакомый аромат дорогого парфюма, что было присуще только ему. Пабло. Пиджак всё ещё пах им.
Эффект был мгновенным, как удар хлыста. Элизабет дёрнулась так резко, что чуть не слетела с колен Жуао. Её тело, секунду назад расслабленное и плавящееся от желания, вдруг стало деревянным. Она отстранилась от поцелуя; её глаза широко распахнулись, а лёгкие судорожно вздымались, пытаясь загнать внутрь воздух, отравленный этим воспоминанием.
Феликс тоже замер; его руки всё ещё лежали на её бёдрах, но напряжение в них сменилось настороженностью. Он смотрел на неё, потом на пиджак; понимание медленно затуманило его взгляд.
Элизабет резко поднялась с его колен. Она схватила с ближайшего кресла плед и с силой укуталась в него, словно пытаясь спрятаться и создать барьер между собой и этим внезапно нахлынувшим прошлым. Она стояла, отвернувшись от него и слушала, как её собственное сердце колотится в ушах, а в горле стоит ком.
— Я... — её голос прозвучал хрипло и срывающе. Она сглотнула, пытаясь собраться. — Не думаю, что нам стоит...
В комнате повисла тяжёлая пауза. Затем он тихо, почти обречённо, ответил:
— Да.
Они оба знали, что только что случилось. Призрак в комнате снова заявил о своих правах, и никакое вино, никакие поцелуи не могли его изгнать.
***
Солнечный свет пробивался сквозь листву старых деревьев, отбрасывая на асфальтовые дорожки узоры. Пабло и Истон шли неспешно по парку.
— Почему ты здесь? — наконец нарушил молчание Гави, не глядя на приятеля. — Почему не с Лиз? Вы же неразлучны, как сиамские близнецы с обострённым чувством моды.
Ромеро фыркнул, подбирая с земли гладкий камешек и подбрасывая его на ладони.
— А почему ты помогаешь Аните? — парировал он. — Та самая, с которой, если верить твоим недавним заявлениям, «ничего нет и не будет».
— Это другое, — поморщился Пабло. — Ей мама больна. Я просто... не могу не помочь.
— Вот видишь, — Истон метнул камешек в сторону пруда. — А я не могу не помочь Лиз. Даже если она сейчас совершает стратегические ошибки в лице португальского футболиста. Она моя подруга. А друзья... они нужны не только для того, чтобы тусоваться на вечеринках. Иногда они нужны, чтобы просто быть рядом. Даже если этот друг — упрямый осёл, — он бросил взгляд на парня. — Который сейчас ведёт себя как раненый бык на арене.
Пабло молча шёл рядом, его руки были засунуты в карманы.
— Всё же ты сейчас здесь. Со мной, а не с ней.
— А кто сказал, что мы с ней не общаемся? — блондин с наигранной невинностью вытащил телефон и продемонстрировал экран, где в самом верху чата красовалось имя Элизабет и несколько непрочитанных сообщений. — У меня, знаешь ли, талант быть одновременно в двух местах. И в трёх, если очень постараться.
Пабло невольно хмыкнул.
— Сомневаюсь, что ты с ней сейчас проводишь столько же времени, сколько со мной.
На лице Истона расцвела медленная, торжествующая улыбка. Он остановился и повернулся к Гави, сложив руки на груди.
— О-о-ой, — протянул он с сладковатой язвительностью. — Неужели ты меня ревнуешь?
— Успокойся, ради всего святого, — тот с раздражением закатил глаза и снова тронулся с места, стараясь обойти его. — Просто констатирую факт.
Истон легко догнал его, его ухмылка никуда не делась.
— Ладно, ладно, если уж на то пошло, то я здесь по одной простой причине. Вся эта детективная история с «Ретро», наёмниками и попытками тебя уничтожить... — он развёл руками. — Это чертовски интересно! Гораздо интереснее, чем выслушивать, как Лиз в сотый раз пережёвывает твои последние слова. Мне, если честно... скучно не было. А сейчас — так вообще весело. Я как в настоящем шпионском триллере, только с тобой в главной роли неудачливого агента.
— Она тебе всё рассказала? — глухо спросил Пабло. — Про... наши разговоры?
— Примерно. В основном я слышал твою версию, когда ты орал на меня на кухне. А её версия была более... слёзной и с использованием слов «самодовольный мудак». Детали я сложил сам.
Гави тяжело вздохнул.
— И что, по-твоему, я должен был сделать? Улыбаться и аплодировать, пока она...
— Да, Пабло. Именно это. Или, если не можешь аплодировать, то хотя бы не бросаться в неё грязными тарелками. В переносном смысле. Хотя, учитывая твой характер, и буквальный вариант не исключаю.
Они прошли ещё несколько шагов в тишине.
— Я не знаю, что делать, — неожиданно признался футболист. — Всё, к чему я прикасаюсь, рушится. Карьера, отношения... Я либо всех теряю, либо сам всех отталкиваю.
Ромеро остановился и повернулся к нему.
— Слушай, я не буду тебе тут читать лекции о великой силе любви. Мне, если честно, плевать. Но я вижу двух идиотов, которые явно небезразличны друг другу, но при этом делают всё возможное, чтобы причинить друг другу как можно больше боли. Пока всё это происходит с тобой, ей безумно тяжело, поэтому просто... сейчас отпусти.
— Отпустить? — Пабло резко повернулся к Истону. — Ты серьёзно? Она там, наверное, кайфует в обнимку с Феликсом, а я должен просто взять и «отпустить»? Пока она веселится, я один должен через всё это дерьмо продираться?
Истон вздохнул.
— Ну, во-первых, «кайфует» — это громко сказано. Я видел её, и выглядела она так, будто на завтрак съела пару гвоздей и запила их рассолом. А во-вторых... — он сделал паузу, подбирая слова. — Такова уж, видимо, ваша людская любовь. Абсурдная и несправедливая. Когда любишь, готов терпеть ад, лишь бы другому было хорошо. Даже если этот «другой» в данный момент твой личный ад и устраивает. Это, конечно, с точки зрения логики — полный бред. Но вы же все в этом бреду постоянно купаетесь.
Пабло смотрел на него с непониманием.
— Ты это так... отстранённо говоришь. Словно сам ни разу не сталкивался.
Блондин фыркнул и снова принялся искать на дорожке гладкий камешек.
— А я и не сталкивался. Ну, то есть не в том смысле, как вы. Любовь... да, пожалуй. Я люблю свою сестру. Безумно. Готов на всё ради неё. Люблю Лиз. Но эти ваши... отношения, — он брезгливо поморщился, словно говорил о чём-то мерзком. — Эта ежедневная ответственность за чужое сердце, эти обязательства, эта необходимость быть кем-то, кроме себя самого... Это не для меня. Мне чуждо.
— Погоди, — Гави нахмурился. — То есть ты никогда никого не любил? По-настоящему?
— О, я обожал многих! — Истон рассмеялся. — Красивые лица, великолепные тела, весёлый нрав... Но это как любоваться картиной в музее. Ты восхищаешься ею, получаешь эстетическое удовольствие, а потом уходишь к следующей. А вы... вы все пытаетесь купить понравившуюся картину, забрать домой и потом всю жизнь переживать, что она выцветает, пылится или, того хуже, кому-то другому нравится. Нет уж. Я не хочу никого обманывать, создавая иллюзию, что могу быть тем самым «нормальным» парнем с двумя детьми, ипотекой и совместными планами на двадцать лет вперёд. Это было бы куда подлее, чем моя честная временная страсть.
Пабло слушал его, и впервые за долгое время его собственные проблемы показались ему... шаблонными. Обычными. В то время как мировоззрение Истона было странным, возможно, даже ущербным, но в своей искренности — пугающе цельным.
— Чёрт,— тихо выругался Гави. — Ты либо гений, либо законченный циник.
— А какая разница? — Ромеро улыбнулся во весь рот и бросил найденный камешек в пруд, наблюдая за расходящимися кругами. — Главное, что мне с этим комфортно. А вам, обычным людям, от этого только больнее. Так что может хватит уже пытаться быть как все? Может пора просто... быть?
— Знаешь,— Пабло покачал головой, и на его губах дрогнуло подобие улыбки. — Ты, блин, классный чувак. Настоящий. Редкий экземпляр. И придурок, конечно, невыносимый. Но... классный.
Истон принял это с притворным высокомерием, расправив плечи.
— Ну, наконец-то хоть ты это признал. А то все вокруг думают, что я только и могу, что флиртовать и носить дорогие шмотки, — он сделал паузу. — Но если честно... это работает в обе стороны. Ты тоже не самый простой человек, Пабло. Вспыльчивый, упрямый, иногда невыносимо серьёзный. Но когда дело доходит до чего-то по-настоящему важного... ты умеешь быть тем, на кого можно положиться. И это... — он слегка замявшись, махнул рукой, словно отмахиваясь от излишней сентиментальности. — Это тоже кое-чего стоит. Даже если сейчас всё вокруг напоминает горящую свалку. Я рад, что Лиз выбрала тебя.
Они дошли до конца аллеи и остановились.
— Спасибо, — тихо сказал Пабло, глядя на воду. — Что... ну, что ты здесь.
Истон коротко кивнул.
— Да не за что. Кто же ещё будет тебе говорить горькую правду, если не я? А то совсем зазнаешься.
Он толкнул Гави плечом, и тот, наконец, рассмеялся.
— Ладно, хватит с нас этой драмы на сегодня, — Истон решительно развернулся. — Пора возвращаться к делу.
Прямо перед ними, вздымаясь в вечернее небо, стояло огромное здание, целиком и полностью сделанное из стекла и стали. Его фасад, отражая заходящее солнце, пылал ослепительными оранжевыми бликами. Оно выглядело как штаб-квартира какой-нибудь международной корпорации или модный арт-центр — ультрасовременное, прозрачное и кричаще дорогое.
Парни замерли на краю тротуара, смотря на эту стеклянную громадину с одинаковым недоумением.
— Ты уверен, что данные верны? — Пабло скептически покосился на Истона. — Какой, нафиг, криминальный авторитет устраивает себе офис в таком... аквариуме? Здесь же всё насквозь видно!
Ромеро, засунув руки в карманы, изучал здание с видом знатока.
— В этом-то и гениальность, мой наивный друг. Прятаться в подворотнях и грязных складах — удел мелких сошек. Крупная рыба плавает на глубине, прикидываясь мирной и респектабельной, — он кивком указал на сверкающий фасад. — Подумай сам: кто усомнится в благонадёжности фирмы, которая арендует пол-этажа в таком дворце? Сюда не сунется полиция с обыском, сюда не пролезут репортёры. Здесь всё по-белому. Вернее, — он язвительно ухмыльнулся. — По-стеклянному.
— Это же... слишком пафосно, — не сдавался Пабло. — И слишком бросается в глаза.
— Именно поэтому это и идеально, — парировал Истон. — Все ищут тёмные подвалы и конспиративные квартиры. А он — на самом виду. Преступление как искусство, я тебе говорю. Эстетика!
Гави покачал головой, но возразить было нечего. Логика, хоть и извращённая, в словах блондина была. Смотреть на это холодное, сверкающее здание и представлять, что за его стерильными стенами плетутся сети с целью его уничтожить, было одновременно жутко и отчасти... унизительно.
— Ладно, Шерлок,— вздохнул Пабло, с недоверием оглядывая стеклянную громаду. — Всё по плану? Ты справишься?
Истон выпрямился, сдувая невидимую пылинку с рукава своей и без того безупречной рубашки. На его лице расцвела та самая бесстыдно уверенная ухмылка.
— Справлюсь? Дорогой Пабло,— он театрально вздохнул. — Я же не просто так таскал тебя по всем этим клубам и просматривал досье.
Футболист мрачно кивнул. План и впрямь был прост и дерзок: Истон, под видом богатого бездельника, ищущего «услуги» по устранению проблем, проникнет в логово и попытается выйти на того, кто стоит за заказом на Гави.
— Так что занимайся своими делами,— продолжил Ромеро, поправляя воротник. — А я пойду заказывать... кхм, как бы это помягче... разоблачение одного назойливого футболиста и по совместительству бывшего своей лучшей подруги. Интересно, сколько они за тебя запросят.
С этими словами он развернулся и пошёл по направлению к сверкающим стеклянным дверям, его силуэт растворялся в отражениях вечернего города. Пабло остался стоять один на пустынной площади с чувством странной смеси облегчения и тревоги, глядя, как его самый эксцентричный друг исчезает в пасти этого современного левиафана, чтобы купить информацию у тех, кто пытался его уничтожить.
***
Габриэль искренне не понимала, как так вышло. Весь предыдущий день она провела на ногах, работая с юными футболистами академии. Она ставила диагнозы, втирала охлаждающие гели, давала рекомендации, и всё было идеально.
Но внутри всё было иначе. Сначала это была лёгкая тошнота, подкатившая к горлу, когда она наклонялась, чтобы осмотреть лодыжку очередного подростка. Она сглотнула, улыбнулась и продолжила. Потом — мелкая дрожь в пальцах, которую она прятала, сжимая ладони в кулаки. Голова начала кружиться ближе к вечеру, во время заполнения отчётов. Буквы на экране поплыли, и ей пришлось на секунду закрыть глаза, ухватившись за край стола.
Она списала всё на усталость, на накопившееся напряжение. Но глубоко внутри шевелилась другая, более конкретная мысль: «Ужин. Суббота. Отец». Мысль об этом свидании, о строгом, оценивающем взгляде Жоана Карлеса, о необходимости снова доказывать, что она чего-то стоит — на этот раз не как врач, а как женщина, сделавшая «правильный» выбор, — эта мысль сидела в ней занозой, отравляя всё изнутри. Она старательно отгоняла её, но тревога, как ядовитый туман, просачивалась в каждую клетку, вытягивая силы и подтачивая самообладание.
Она кое-как дотянула до конца дня, отказываясь от помощи коллег, и добралась до дома Педри на автопилоте. Утром она проснулась в отвратительном состоянии. Голова раскалывалась, каждое движение отзывалось тупой болью во всём теле, а желудок сжимался в болезненном спазме. Это было похоже на сильное переутомление, смешанное с началом простуды, но на самом деле это была расплата за вчерашнее подавление и накопившийся стресс.
Она попыталась заставить себя встать. Сегодня работа. Нужно привести себя в порядок, продумать образ, собраться с мыслями... Но её тело взбунтовалось. Веки налились свинцом, конечности стали ватными. Мысль о том, чтобы подняться и начать этот день, казалась невыполнимой.
Педри спал рядом, его дыхание было ровным и спокойным. Она смотрела на его профиль, и чувство вины смешивалось с полным физическим бессилием. Вместо того чтобы встать и умыться, она с тихим стоном провалилась обратно в пучину тяжёлого, беспокойного сна, где тень отца и образы предстоящего вечера смешивались в один тревожный, безысходный кошмар.
Сознание вернулось к брюнетке резко от мягкого прикосновения.
— Габи? Проснись, солнышко. Ты в порядке?
Голос Педри прозвучал прямо над ухом. Она медленно открыла глаза, и ужас тут же сковал её. Яркий солнечный свет безжалостно заливал комнату. Она проспала. Не просто немного, а основательно. И это было катастрофой.
Её утренний ритуал был для неё щитом. Проснуться первой, успеть принять душ, нанести лёгкий макияж, уложить волосы — создать тот самый образ «идеальной» Габриэль: собранной и безупречной. Она не была красоткой, способной выглядеть ослепительно только что встав с постели. Она знала это. И потому этот утренний час был её священным временем, когда она готовила свою защиту — привлекательную, но неброскую, профессиональную и неуязвимую. А теперь... Теперь он видел её вот такой: с опухшим от сна лицом, растрёпанными волосами и наверняка с красными глазами.
— Всё хорошо, — тут же попыталась она отстраниться, делая вид, что просто залежалась. Голос прозвучал хрипло и неестественно. — Я сейчас, просто встану...
Она попыталась приподняться, но мир закружился, и она с лёгким стоном откинулась на подушку. Гонсалес не отпустил её. Его рука легла ей на лоб, и его брови тревожно сдвинулись.
— Габи, ты такая горячая.
Отчаяние накатило новой волной. Она сдалась, с силой выдохнув и закрыв глаза, не в силах смотреть на его обеспокоенное лицо.
— Ну и это тоже, но я имею в виду температуру. Лежи, не двигайся.
Он поднялся с кровати, и вскоре она услышала, как он роется в аптечке в ванной. Габриэль лежала с закрытыми глазами, и волна жгучего стыда накрыла её с головой. Она облажалась. Не просто проспала — она заболела. В день, когда нужно было быть сильной, собранной и готовой к работе, она превратилась в слабую, беспомощную пациентку. И самое ужасное — он видел её именно такой. Все её попытки казаться безупречной рассыпались в прах из-за банальной температуры. Она мысленно корила себя за эту слабость, за то, что позволила стрессу и страху так подкосить себя.
Педри вернулся с градусником и молча протянул его ей. Карлес послушно сунула его под мышку, чувствуя себя всё более жалкой и уязвимой под его пристальным взглядом. Он сидел на краю кровати, наблюдая за ней, и на его лице вдруг появилась странная, мягкая улыбка.
— В чём дело? — хрипло спросила она, морщась от собственного голоса.
— Ты просто... такая у меня красивая, — прошептал он, в его глазах светилось неподдельное, нежное обожание. Он смотрел не на её растрёпанные волосы или опухшее лицо, а сквозь них, видя что-то, чего она сама в этот момент видеть не могла.
Габриэль смущённо опустила взгляд, чувствуя, как по щекам разливается краска, смешиваясь с жаром. В этот момент пропищал градусник. Педри взял его из её ослабевших пальцев и нахмурился.
— Тридцать восемь и пять, — объявил он тоном, не допускающим возражений. — Всё, никаких дискуссий. Никакой работы. Остаёшься дома, в постели.
— Но, Педро, я не могу... — начала она, пытаясь снова приподняться.
— Нет, можешь, и всё, — отрезал он. — Я не позволю тебе идти на работу в таком состоянии. Это безумие.
Она сдалась, снова повалившись на подушки. Чувство вины грызло её изнутри.
— Ладно... Тогда... возьми мой телефон, — тихо попросила она. — Напиши доктору Пруне. Объясни ситуацию.
Гонсалес кивнул, потянулся за её телефоном на тумбочке. Его лицо было сосредоточено, пока он разбирался с экраном блокировки. Но вдруг его брови сдвинулись, а губы сжались в тонкую напряжённую линию. Он замер, уставившись на экран.
— В чём дело? — обеспокоенно спросила брюнетка, пытаясь разглядеть его лицо.
Он ничего не ответил. Вместо этого он медленно, почти нехотя, повернул телефон к ней. Экран светился в полумраке комнаты, открыв новое сообщение с неизвестного номера. Текст был коротким, но от этого ещё более жутким:
«я вижу как ты угасаешь
позволь мне стать твоим солнцем
или я сам стану твоим последним закатом ты не спрячешься
никогда»
Габриэль застыла; её дыхание перехватило. Холодный ужас, куда более страшный, чем жар, пополз по её спине.
— Всё, — сказал он. — Всё, хватит. Я иду с этим к Лапорте. Сейчас же. Пускай подключают службу безопасности, полицию, кого угодно.
— Нет! — вырвалось у неё, и она схватила его за руку. — Педро, нет! Это только привлечёт внимание! Сделает всё ещё хуже! Это моя проблема; я разберусь...
— Твоя проблема? — он резко повернулся к ней. — Габи, тут какой-то псих угрожает тебе расправой! Ты лежишь с температурой, а он шлёт тебе это! Нет, это наша проблема. И я её решу; а тебя не спрошу.
Он вырвал руку, поднялся и начал быстро одеваться. Она лежала и смотрела на него, понимая, что все её аргументы разобьются о каменную стену его заботы и злости. Страх перед скандалом и публичностью боролся в ней с леденящим душу страхом перед невидимой угрозой. И пока она была слишком слаба, чтобы победить в этой борьбе.
***
Лифт плавно и бесшумно поднимался на один из верхних этажей стеклянной башни. Истон поймал своё отражение в полированных стенах кабины. Он поправил идеальный узел галстука, провёл рукой по безупречно уложенным волосам, и на его губах появилась самодовольная улыбка. «Как же я всё-таки хорош», — с искренним удовольствием подумал он. Этот образ — успешного, легкомысленного богача — был его доспехами и оружием.
Двери раздвинулись, открывая тихий коридор с глухими дверями без номеров. Его шаги по мягкому ковру были беззвучны. Ровно через тридцать секунд одна из дверей открылась, и в проёме появился мужчина. Высокий, статный, с сединой на висках и холодными, оценивающими глазами. Он был одет в безупречный костюм, который стоил больше, чем годовая зарплата обычного испанца.
— Сеньор Ромеро, — мужчина произнёс его фамилию с лёгким, почтительным наклоном головы. — Прошу.
Блондин вошёл в просторный, минималистично обставленный кабинет.
— Видите ли, у меня возникла небольшая... деликатная ситуация, — начал он, играя пальцами с дорогой зажигалкой. — Один человечек докучает моей верной подруге. И, к сожалению, совершенно не понимает намёков, — он сделал паузу. — Моей спутнице это доставляет определённый... дискомфорт. А я, как вы понимаете, не могу позволить, чтобы близких мне людей тревожили.
Управляющий кивнул, его лицо оставалось невозмутимой маской.
— Понимаю, сеньор Ромеро. Подобные... неудобства, к сожалению, случаются. У нас есть протоколы для урегулирования таких вопросов. Можете описать «человечка»?
— О, я думаю, вы и сами прекрасно знаете, о ком речь, — Истон улыбнулся. — Он сейчас очень на слуху. Но это не имеет значения. Мне нужно, чтобы он перестал быть проблемой. Вы ведь специализируетесь на решении... сложных задач?
— Мы предоставляем услуги по защите интересов наших клиентов, — уклончиво ответил управляющий. — В рамках закона, разумеется.
— Скажите, — Истон откинулся в кресле, изображая скуку. — А кто здесь принимает окончательные решения? Кто ваш... босс? Мне бы хотелось обсудить детали с тем, у кого есть реальные полномочия.
Тень беспокойства скользнула по лицу управляющего.
— Сеньор, уверяю вас, я полностью уполномочен...
— О, не уверяйте, — блондин мягко перебил его. — Но знаете, мой отец... он человек старомодный. И очень щепетильный в вопросах репутации. Особенно когда дело касается его единственного сына, — он сделал драматическую паузу. — Ему бы не понравилось узнать, чем именно... «в рамках закона»... занимаются в этом прекрасном офисе. Его влияние в правительственных кругах, скажем так, обширно. И его любопытство могло бы оказаться... разрушительным для вашего бизнеса. Вы понимаете, о чём я?
Он произнёс это с лёгкой, почти небрежной угрозой, но каждое слово было отточено, как лезвие. Он ненавидел этот приём. Ненавидел вскрывать эту часть своей жизни, использовать фамилию и связи отца как дубину. Это было признаком слабости, невозможности добиться своего лишь собственным остроумием и обаянием. Но сейчас ставки были слишком высоки. Это был не просто каприз.
Эффект был мгновенным. Лицо управляющего изменилось, но в его глазах читалась тревога. Он кивнул, быстрее на этот раз.
— Конечно, сеньор Ромеро. Понятно. Прошу прощения за недопонимание. Если вы позволите, я позову его.
Истон медленно кивнул с внутренним облегчением и горьким послевкусием. Его «козырь» сработал. Факт того, что его отец работал при правительстве, по-прежнему открывал двери, которые иначе остались бы наглухо закрытыми.
Как только дверь за управляющим закрылась, Ромеро мгновенно преобразился. С него будто сдуло маску скучающего повесы. Он подошёл к массивному столу и начал с лёгкостью взломщика, рождённой долгой практикой, открывать ящики.
Верхний ящик был заполнен аккуратно подшитыми папками. Он пролистал несколько. Имена звёзд эстрады, известных политиков, телеведущих... Краткие отчёты, вырезки из газет, фотографии. Всё это были люди, чьи репутации были в разное время безжалостно уничтожены громкими скандалами. Он узнал несколько имён — тех, о ком ещё вчера судачили все таблоиды. Леденящие подробности, с которым были собраны эти досье, заставило его на мгновение остановиться. Это была не просто контора. Это была фабрика по уничтожению жизней.
Отбросив папку с именем министра, чья карьера рухнула на прошлой неделе из-за «внезапно» всплывшего компромата, он углубился в поиски. И тут его пальцы наткнулись на то, что он искал. Папка с именем «Гавира, Пабло». Он ухмыльнулся, чувствуя прилив адреналина.
— Попался, гадёныш.
Он открыл её. Внутри — распечатки статей, фотографии Пабло с девушками, скриншоты социальных сетей с комментариями, отчёты о его передвижениях. Всё было аккуратно разложено по датам. Истон пробежался глазами по тексту, отмечая ключевые моменты: «обвинения в домогательствах», «бывшие девушки», «связи с сомнительными личностями». Всё было сфабриковано, но сделано настолько искусно, что могло сломать любого.
И тогда его взгляд упал на строку в самом конце сводки, ту, что обычно предназначалась для внутреннего пользования. Строку с заголовком «ЗАКАЗЧИК».
Он прочёл имя. И его кровь стыла в жилах. Он перечитал ещё раз, надеясь, что зрение подвело его, что это ошибка. Но нет. Чёрные буквы на белом листе складывались в имя, которое он знал слишком хорошо.
— Твою мать...
***
tg: spvinsatti