Глава 33: Гипотетически
Солнечный свет резал глаза. Пабло сидел, откинувшись на стуле, и безучастно смотрел в окно комнаты, когда в его телефоне, лежавшем на скамейке, коротко завибрировало уведомление.
Истон, сидевший рядом, бросил ленивый взгляд на экран. Его взгляд зацепился за имя отправителя, и на его губах тут же появилась узнаваемая, хищная ухмылка.
— Опа, — протянул он, кидая взгляд на телефон. — Уже с какой-то новой пассией переписываешься? Не теряешь времени, я смотрю.
Гави медленно перевёл на него взгляд.
— Анита. Помогаю бывшей, — отрезал он коротко, возвращая взгляд к окну.
Ромеро театрально приподнял обе брови; его лицо выражало преувеличенное изумление.
— Бывшей? Интересно... Знаешь, я сомневаюсь, что Лиз это оценит. У неё, скажем так, своеобразное чувство юмора на этот счёт.
— Меня не волнует, что она думает, — голос Пабло прозвучал ровно и холодно, как лёд.
Истон присвистнул.
— Так-так... Что за резкая смена настроения? Ещё пару дней назад готов был на стену лезть, а сегодня уже «не волнует».
Парень сделал вид, что не услышал, снова уставившись в окно, но напряжение в его плечах выдавало его с головой.
Блондин, конечно же, не унимался.
— Кстати, я так и не спросил... Как прошёл ваш вчерашний «пиар-вечер»? Всё было чинно, благородно, по протоколу?
Терпение Пабло лопнуло. Он резко повернулся к Истону, и всё его напускное спокойствие развеялось, как дым. Его глаза полыхали таким бешеным огнём, что казалось, вот-вот выжгут всё на своём пути.
— Ты знал, блять!? Ты знал, что она уже вовсю развлекается с этим... с Феликсом!?
Ромеро не отшатнулся. Напротив, его лицо озарила широкая, почти восторженная улыбка. Он медленно, с наслаждением покачал головой, словно услышал самую восхитительную новость в своей жизни.
— Ах, как же она хороша... — прошептал он с неподдельным восхищением. — Просто бесподобна. Неужели она наконец-то прислушалась к моим словам? Великолепно!
Пабло смотрел на него с таким невероятным изумлением, что на секунду даже забыл про ярость.
— Ты... ты издеваешься надо мной!?
Истон лишь рассмеялся — коротко, звонко и абсолютно бесстыдно.
— Успокойся, малыш. Я же не говорю, что она поступила правильно, если рассуждать вашими принципами. Я говорю, что это эффективно. Она бьёт тебя же твоим оружием, Пабло. Ты публично водишь её на мероприятия, а она... она находит утешение у твоего бывшего друга. По-моему, это блестяще. Поэтично, даже.
— Поэтично? — Гавира с силой провёл рукой по волосам. — Это грязно и подло! И ты ведёшь себя так, будто наблюдаешь за интересным спектаклем!
— А разве это не так? — Истон наклонил голову, изучая искажённое злостью лицо Пабло. — Вы оба ведёте себя как персонажи дешёвой мыльной оперы. Ты используешь её для очистки своей репутации, она использует другого, чтобы ткнуть тебя носом в твою же грязь. И вы называете это любовью? Это больше похоже на взаимную пытку с элементами чёрного пиара.
Он сделал паузу, давая словам впитаться.
— И знаешь что? Мне как зрителю — чертовски интересно. Жаль только, что попкорна под рукой нет.
Гави замер, тяжело дыша. Слова Истона, как лезвия, вскрывали гнойник, который он пытался игнорировать. Вся эта ситуация и правда была унизительной и по-театральному абсурдной. Но признать это — значило признать своё поражение. Признать, что Элизабет нашла способ ранить его там, где он наиболее уязвим.
— Заткнись, — прошипел он. — Просто заткнись.
— Ладно. Но ответь себе честно, Пабло. Чего ты хочешь? Вернуть её? Или просто наказать? Потому что если второе — то она уже сама с этим прекрасно справляется. И, кажется, получает от процесса куда большее удовольствие, чем ты.
— Ты ничего не понимаешь, — проворчал он, глядя куда-то в пол. — Это...
— Это что? — Истон мягко поднял бровь, снова развалившись на стуле. — Священные узы? Исключительные права? Ну, знаешь, мой друг, с твоей-то историей... — он многозначительно посмотрел на Пабло, напоминая ему о недавнем сообщении от Аниты. — Выглядит немного лицемерно.
Он вздохнул, снова принимая свой легкомысленный тон, но в его глазах читалась странная, отстранённая логика.
— Смотри. Я всегда был на стороне Лиз. Потому что она моя лучшая подруга. И если она говорит, что вы были вместе, что это были «отношения», что есть какие-то правила... что ж, ладно. Я принимаю эти правила. Для неё, — он пожал плечами. — Но если отбросить всю эту вашу взрослую, сложную мораль... почему, собственно, нет? Она красива. Он красив. Ты, прости, сейчас представляешь собой ходячую проблему. Почему бы ей не позволить себе... разнообразить досуг? Я, например, не вижу в этом ничего криминального. Весьма разумное решение, если честно.
Пабло смотрел на него с таким отвращением, будто тот был инопланетянином.
— Ты действительно так думаешь? Что можно быть с одним, целоваться с другим, а ночевать у третьего, и это «разумно»?
— Абсолютно, — Ромеро кивнул с полной уверенностью. — Главное — честность. Все должны быть в курсе и согласны. Ну, или не быть, но тогда не стоит удивляться последствиям, — он многозначительно посмотрел на Гави. — Как по-твоему, Лиз в курсе и согласна с визитом твоей бывшей? Или это другое? Двойные стандарты, так сказать?
Пабло не нашёл, что ответить. Гнев медленно уступал место тяжёлому, гнетущему чувству. Истон, со своей извращённой, но прямой логикой, снова попал в самую точку.
— Заткнись, — снова прошипел Гавира, но на этот раз без прежней силы. — У тебя в голове бордель, а не мозг.
Истон лишь рассмеялся.
— Как знаешь. Но если спросишь моего мнения... тебе стоит либо вернуть её, либо отпустить. А это вот... — он обвёл рукой пространство между ними, словно указывая на весь их токсичный цирк. — Это просто саморазрушение. И, честно говоря, начинает надоедать. Даже мне.
Пабло тяжело выдохнул.
— К твоему сведению, — проговорил он, глядя куда-то в сторону окна, за которым клубился вечерний город. — Между мной и Анитой ничего нет. И не будет. Её мама тяжело больна, ей нужны деньги на операцию. Я просто помогаю. Вот и всё.
Истон, до этого момента игравший с апельсином, замер. Его насмешливый флёр на мгновение рассеялся.
— О. — это короткое слово прозвучало неожиданно серьёзно. — Жаль. Но, видимо, ты теперь благотворительностью занялся вместо того, чтобы разбираться со своей жизнью.
Пабло резко повернулся к нему.
— А что мне делать, по-твоему? Ты говоришь «верни её или отпусти». Как я могу её вернуть, когда она уже в постель к другому перебралась? И как я могу её отпустить, если... — он запнулся, с силой сжав куртку.
— Если что? — мягко подтолкнул Истон, откладывая апельсин.
— Если каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу её! — вырвалось у Пабло. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть навязчивый образ. — Она везде. В каждой песне, которую мы слушали. В каждом месте, где мы были. Она в этой чёртовой машине, в моей квартире, в воздухе, которым я дышу! А она... — его голос дрогнул от горького, несправедливого осознания. — А она уже нашла, кем меня заменить. И, кажется, даже не вспоминает.
Он умолк, в тишине кухни было слышно лишь его тяжёлое дыхание. Истон смотрел на него, и на его обычно насмешливом лице на мгновение появилось что-то похожее на понимание.
— Погоди, — медленно произнёс Истон. — Так в чём дело-то? Ты злишься не на то, что она тебя «предала». Ты злишься, что она может жить дальше. А ты — нет.
Пабло застыл, словно его ударили. Эти слова, произнесённые вслух, звучали как приговор. Они были ужасны. Они были унизительны. Но они были правдой.
Он не ответил. Просто опустил голову, и его плечи ссутулились под тяжестью этого признания. Вся его ярость, всё его показное безразличие — это была всего лишь беспомощная попытка скрыть простой, детский, невероятно болезненный факт: она справляется лучше. Она находит утешение в объятиях другого, пока он остаётся один на один с призраками их общего прошлого, не в силах сделать ни шагу вперёд.
Истон свистнул, уже без насмешки, скорее с лёгким уважением к масштабу катастрофы.
— Вот это да, Гавира. Вот это по-настоящему жестоко. Значит, дело не в ней. Дело в тебе. Ты просто не можешь смириться с тем, что для неё жизнь продолжилась. А для тебя — остановилась.
Пабло стоял, сгорбившись, упираясь руками в столешницу. Признание, вырванное наружу, висело в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Он сглотнул, пытаясь протолкнуть ком обиды и стыда, вставший в горле.
— Ладно, — его голос прозвучал хрипло. — Хватит. Хватит об этом. О ней.
Он поднял голову и посмотрел на Истона. В его глазах уже не было бешенства, лишь пустота и решимость отвлечься от собственной разбитости любым способом.
— Переходи к делу, — приказал он. — К той информации, что ты нашёл. Про «Ретро». Кто эти люди? Кто стоит за этим?
Ромеро оценивающе посмотрел на него, понимая, что дверь в его душевные терзания наглухо захлопнута. По крайней мере, на сейчас. Он пожал плечами, снова возвращаясь к своей роли циничного информатора.
— Как скажешь, — он потянулся к своему телефону, лежавшему на столе. — Готовься, Пабло. Я кое-что узнал.
***
День Оливии Флик в офисе футбольного клуба начинался как идеально составленный пресс-релиз. Каждое действие было выверено, каждая встреча — расписана по минутам. Утренний брифинг с командой пиарщиков прошёл безупречно, несмотря на то что Элизабет выглядела бледной и разбитой после очередной личной драмы. Оливии пришлось потратить десять минут, чтобы успокоить рыдающую девушку в туалетной кабинке.
Затем последовали успешные, но напряжённые переговоры с представителями нового спонсора, которые то и дело скептически спрашивали, «стабилизировалась ли обстановка в клубе после последних скандалов», имея в виду историю с Гави. Она парировала удар за ударом, её профессионализм был стальным щитом. Она парила по коридорам клуба на своих фирменных каблуках, и её уверенность была почти осязаемой. Все встречные улыбались ей, коллеги отвечали на её вопросы без промедления — всё шло по плану.
Даже неожиданная встреча с Пау у кофемашины не нарушила её хладнокровия. Он что-то пробормотал о «новой тактике», глядя на неё с тем знакомым смешением надежды и досады. Она парировала лёгкой, рабочей шуткой и прошла мимо, оставив его разбираться со своим капучино и, видимо, с собственными чувствами. Всё было под контролем.
Именно тогда, когда она возвращалась с папкой срочных документов к себе в кабинет, всё и пошло наперекосяк.
Сначала её остановил взволнованный стажёр, чуть не плача, сообщив, что перепутал графики публикаций в соцсетях, и вместо милого видео с щенком из академии была выпущена сырая, неотмонтированная версия интервью с Фликом, где тот пару раз крепко выразился. Оливия, стиснув зубы, начала отдавать экстренные распоряжения, чувствуя, как по её безупречному расписанию идёт первая трещина.
Потом позвонил сам Ханси и сухим, деловым тоном, которым он всегда говорил о работе, спросил, «наладила ли она контакт» с сыном их немецких партнёров, который сегодня приехал на стадион с экскурсией. Тонкий намёк на её провалившиеся когда-то отношения прозвучал как приговор её личной жизни. Едва положив трубку, она увидела в конце коридора того самого бывшего. Он стоял с группой гостей и, поймав её взгляд, самодовольно улыбнулся и помахал ей рукой, словно они были близкими друзьями.
Всё сгущалось. Её профессиональная маска начала давать трещины. На предобеденном совещании она вдруг запнулась на ровном месте, забыв фамилию нового игрока молодёжки. Коллеги удивлённо переглянулись. Пятно от кофе на блузке, которое она безуспешно пыталась замаскировать шарфом, вдруг показалось ей огромным и позорным. Идеальный день превращался в хаос. Она почти бежала по коридору, пытаясь успеть на встречу с журналистами из спортивного издания, мысленно проклиная всё на свете.
И вот, на повороте, когда до конференц-зала оставалось несколько метров, её левый каблук, верный соратник в её стремительной жизни, с громким, кощунственным щелчком сломался пополам.
Блондинка с глухим стоном пошатнулась, потеряв равновесие. Папка с документами вырвалась из её рук, и белые листы разлетелись по всему коридору. Но падения не последовало. Чьи-то сильные и твёрдые руки подхватили её под локоть, удержав от стремительного и унизительного полёта на кафельный пол.
Она подняла голову, чтобы пробормотать благодарность спасителю, и взгляд её утонул в знакомых, насмешливых и одновременно обеспокоенных глазах Кубарси. Он держал её так, словно она весила не больше, чем футбольный мяч.
— Кажется, — произнёс он. — Твой безупречный образ дал трещину. Или, если точнее, каблук.
Унижение пылало на её щеках огненными пятнами. Вся ярость, всё напряжение провального дня вырвалось наружу одним тихим, свистящим сквозь зубы проклятием.
— Чёрт! Чёрт, чёрт, чёрт! — она вырвала свою руку из его хватки и с силой ткнула пальцем в сломанный каблук, словно пытаясь пристыдить неодушевлённый предмет. — Идиотские туфли! Идиотский спонсор! Идиотский Гави! И этот... этот Марк! Весь мир сегодня ополчился против меня!
Она говорила, почти не делая вдохов, её грудь вздымалась, а глаза блестели от непролитых слёз раздражения и бессилия.
Пау молча наблюдал за этой тихой истерикой, не перебивая. Когда она замолчала, тяжело дыша, он просто наклонился и начал молча собирать разлетевшиеся по полу документы, аккуратно складывая их в папку.
— Ну, такое бывает, — произнёс он на удивление спокойно, протягивая ей папку. — Не ты первая, не ты последняя.
— Не надо меня успокаивать! — фыркнула она, но папку взяла. Она сделала шаг и тут же охнула, схватившись за лодыжку. При падении она всё-таки подвернула ногу.
Парень вздохнул. Без лишних слов, с той же практичной решимостью, с какой собирал бумаги, он опустился перед ней на одно колено.
— Дай сюда, — его голос не допускал возражений.
— Что? Нет! — она попыталась отшатнуться, но он уже осторожно взял её ступню в свою руку.
— Сиди смирно, милая. Ты же не хочешь заполучить растяжение в придачу к сломанному каблуку и испорченному дню?
Его пальцы, тёплые и удивительно нежные для футболиста, обхватили её щиколотку. Он осторожно поводил ею из стороны в сторону, проверяя подвижность. Потом его большой палец упёрся в свод стопы и начал медленно, с лёгким нажимом разминать напряжённые мышцы. Это было не просто обследование на предмет травмы. Это был массаж. Краткий, профессиональный, но настолько интимный в своей неожиданности, что у Оливии перехватило дыхание. Его прикосновение было одновременно целебным и вызывающе-неуместным. Он делал это так, будто имел на это полное право.
И он его действительно имел.
Прежде чем она успела что-то сказать, он ловко расстегнул пряжку на её второй туфле и снял её. Затем, так же спокойно, снял и ту, что со сломанным каблуком. Её босые ноги оказались на холодном кафеле. Она почувствовала себя невероятно уязвимой.
А далее он снял с себя свои собственные кроссовки.
— Подними ногу, — скомандовал он.
Девушка послушно приподняла ступню. Он аккуратно, почти заботливо, надел на неё его огромный кроссовок и затянул шнурки покрепче, чтобы хоть как-то зафиксировать её ногу внутри. Проделал то же самое со второй. Кроссовки болтались на её ногах, как две неуклюжие лодки.
Он встал, взял её под локоть и помог подняться.
— Ну, пошли, Золушка. Пока часы не пробили полночь.
Они зашагали по коридору. Оливия ковыляла, его кроссовки шлёпали по кафелю с глухим стуком. Стыд и злость постепенно отступали, сменяясь странным, щемящим чувством.
— Спасибо, — наконец выдохнула она, не глядя на него. — За... всё. За документы. И за обувь.
Он лишь коротко кивнул, глядя прямо перед собой.
— Не за что. Просто не привык видеть, как Оливия Флик проигрывает. Даже из-за дурацкого каблука.
Они медленно шли по пустынному коридору, и лишь шлёпанье её огромных кроссовок нарушало тишину.
— Знаешь, — Пау наконец нарушил молчание, глядя прямо перед собой. — Я тут в последнее время стараюсь... быть, ну, хорошим. Спокойным. Не лезть с дурацкими намёками.
Оливия коротко рассмеялась, всё ещё чувствуя лёгкую дрожь в подвернутой ноге.
— Так оно и есть, — сказала она. — Я заметила.
Парень повернул к ней голову, и на его лице расцвела та самая, сбивающая с толку улыбка, которая делала его похожим на мальчишку, а не на звезду футбола.
— И ты... что думаешь о будущем? — спросил он, в его тоне сквозила лёгкая, почти неуловимая нервозность.
Блондинка хитро прищурилась, чувствуя, как возвращается её уверенность. Она нарочно замедлила шаг, растягивая слова.
— Ну, когда мы станем постарше и обзаведёмся семьями... — она сделала паузу, наслаждаясь его напряжённым ожиданием. — Я бы хотела, чтобы мой ребёнок... желательно, чтобы это был мальчик, женился на твоей дочери.
Эффект был мгновенным. Кубарси застыл на месте, будто его ударили током. Его лицо совершило странное путешествие от полного недоумения к медленному осознанию, а затем — к откровенному, почти комическому ужасу. Он прочистил горло, смотря на неё с широко раскрытыми глазами.
— Так, — его голос прозвучал хрипло. — Понятно. Мы... мы достигли того уровня френдзоны, который не должен существовать в природе.
Оливия не могла сдержать смех, видя его испуганное лицо.
— Что? Разве это не логичное продолжение нашей... дружбы? — поддразнила она его.
— Это логичное продолжение моих ночных кошмаров, — мрачно пробормотал он, снова беря её под локоть и заставляя идти дальше. — Ладно, ладно. Забирай свои ноги из моих кроссовок, Золушка. И никогда, слышишь, никогда больше не заводи разговоров о наших будущих детях. Моя гипотетическая дочь ещё слишком мала, чтобы быть проданной в брак твоему гипотетическому сыну.
Флик не могла сдержать довольную улыбку, наблюдая, как он пытается сохранить суровость.
— Ой, не драматизируй, — она легонько толкнула его плечом, продолжая ковылять в его кроссовках. — Мой гипотетический сын будет абсолютным джентльменом. Он просто... ну... немного поухаживает за твоей дочкой. Пригласит на свидание, подарит цветы... Ну, может быть, слегка покрутит её сердце, прежде чем сделать предложение. Всё как полагается.
Пау уставился на неё с таким ужасом, будто она только что объявила о планах похитить его первенца.
— «Покрутит сердце»? — его голос достиг опасной низкой октавы. — «Слегка»? Лив, ты только что открыто заявила, что твой будущий сын собирается поиграть чувствами моей будущей дочери и бросить её. Прямо мне в лицо.
Она лишь беззаботно пожала плечами, наслаждаясь его реакцией.
— Ну, знаешь ли, мальчики есть мальчики. Ничего личного.
Кубарси скрестил руки на груди, глядя на неё свысока.
— Ну, тогда у меня нет выбора, — объявил он. — Мне придётся серьёзно поговорить с отцом этого юного Дон Жуана. Объяснить ему, что его сын ведёт себя неподобающим образом с моей маленькой принцессой.
Оливия замерла на полуслове, её ухмылка медленно сползла с лица. Она смотрела на него, и её мозг с трудом обрабатывал этот поворот.
— Погоди... что? — наконец выдавила она.
— Ты же слышала, — Пау невозмутимо поправил несуществующую складку на своей футболке. — Если твой сын собирается разбивать сердце моей дочери, то я, как ответственный отец, обязан провести воспитательную беседу с его отцом. Или с тобой. И поверь мне, — он наклонился чуть ближе. — Этот разговор будет очень, очень неудобным для всех участников. Особенно для тебя.
Медленная, хитрая улыбка снова тронула губы Оливии. Она сделала шаг вперёд, насколько позволяли болтающиеся кроссовки, и посмотрела на него с притворным сочувствием.
— Ох, Пау... — протянула она, качая головой. — Я бы на твоём месте не спешила с такими угрозами.
— Это почему же? — он насторожился, почуяв подвох.
— Ну, представь, — она сложила руки на груди, её голос стал сладким и ядовитым. — Ты приходишь ко мне с претензиями о моём гипотетическом сыне и твоей гипотетической дочери... А я тебе в ответ просто напомню одну маленькую, но очень важную деталь.
Она сделала эффектную паузу, наслаждаясь его напряжённым ожиданием.
— Чтобы у тебя вообще была эта самая дочь... тебе сначала нужно будет убедить меня её завести. И, знаешь, — её глаза блеснули неподдельным торжеством. — После твоего «серьёзного разговора» о воспитании детей... твои шансы на это стремительно приблизятся к нулю.
Она наблюдала, как его уверенность тает на глазах, сменяясь осознанием полного поражения. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов.
— Что, Кубарси? — подняла она бровь. — Всё ещё хочешь провести эту беседу?
Он лишь сглотнул и беспомощно провёл рукой по затылку.
Пользуясь его замешательством, Оливия с торжествующим видом сняла с ног его кроссовки и протянула их ему.
— На, забирай своё будущее потомство. И хорошенько подумай, прежде чем снова угрожать матери своего ребёнка.
С этими словами она развернулась и, стараясь не хромать, пошла прочь по коридору на босую ногу, оставив его стоять с парой кроссовок в руках.
***
Габриэль стояла посреди комнаты, закрыв глаза, и её пальцы бессознательно сжимали и разжимали воздух, будто перебирая невидимые нити.
— Итак... Закрытый вывих плечевого сустава... Пациент не может отвести руку, присутствует пружинящая фиксация... Ось плеча смещена, головка прощупывается в нехарактерном месте... — она сделала паузу, собирая мысли. — Дифференциальную диагностику проводим с переломом... Рентген в двух проекциях...
Она открыла глаза и посмотрела на Педри, растянувшегося на кровати. Он наблюдал за ней, подперев голову рукой, с лёгкой, непринуждённой улыбкой.
— Абсолютные признаки? — мягко подсказал он.
Брюнетка кивнула, снова закрывая глаза, полностью погружаясь в поток знаний.
— Деформация сустава... Вынужденное положение конечности... Пружинящее сопротивление при пассивных движениях... И... — она на секунду замялась.
— И что? — тихо спросил Гонсалес, его улыбка стала шире.
— И отсутствие активных движений! — выпалила она, открывая глаза с торжествующим блеском.
Педри медленно, с одобрением, хлопал в ладоши.
— Точно. Браво, доктор. Вот это я понимаю — память. Без единой бумажки.
Она смущённо улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по её щекам. Эти моменты, когда он смотрел на неё с такой неподдельной гордостью, были для неё дороже любых похвал от преподавателей.
— Ну, я же не могу ударить в грязь лицом, — сказала она, подходя к кровати и садясь на край. — Особенно когда у меня такой... придирчивый репетитор.
Брюнет перевернулся на бок, его взгляд стал тёплым и задумчивым. Он протянул руку и отстранил прядь волос, упавшую ей на лицо.
— Ты и так никогда не ударяешь в грязь лицом, — прошептал он. — Ты у меня самая умная.
Девушка смущённо улыбнулась, но её глаза снова стали сосредоточенными. Она отстранилась, встала и снова приняла свою «лекторскую» позу.
— Ладно, хватит комплиментов. Дальше. Методы вправления... — она зажмурилась, перечисляя на пальцах. — По Джанелидзе, по Гиппократу, по Кохеру... По Кохеру... — она снова запнулась, на лбу появилась легкая морщинка.
— Тракция, ротация... — тихо подсказал Педри, всё так же наблюдая за ней с нежностью.
— А, да! — её лицо снова прояснилось. — Тракция по оси плеча, затем ротация кнаружи, приведение к туловищу и внутренняя ротация! Всё!
Она открыла глаза, сияя от победы над материалом, и тут же вскрикнула, потому что Педри внезапно сполз с кровати, подкрался сзади и обхватил её за талию.
— Молодец! — засмеялся он прямо у неё в ухо, поднимая её на руки и кружа по комнате. — Настоящий гений ортопедии! Тебе любой вывих нипочём!
— Педро, пусти! — взвизгнула она, но смех пересилил протест. Она откинула голову, и её хохот смешался с его. — Я же повторяю!
— А я тебя проверяю на прочность! — он опустил её на кровать и принялся безжалостно щекотать. — Скажи, какой метод вправления я сейчас применяю? А? По Гиппократу? Или это уже по Джане... как его?
— Это... это метод Гонсалеса! — сквозь смех выдохнула она, пытаясь вырваться. — Характеризуется... непрофессионализмом и нарушением... медицинской этики!
— Вот как! — парень притворно нахмурился, прекратив щекотку, но не отпуская её. — Тогда, может, перейдём к практическому занятию по анатомии?
Он наклонился, и его губы коснулись её шеи, вызывая новый приступ смеха и мурашек.
— Стоп! — она оттолкнула его, всё ещё смеясь и пытаясь отдышаться. — Я должна ещё фармакологию повторить! Противовоспалительные...
— Поздно, — перебил он. — Приём у доктора Гонсалеса уже закончен. Теперь прописываю строгий постельный режим. И никаких учебников.
Она хотела возразить, но он снова поцеловал её — уже в губы, нежно, но настойчиво. И все медицинские термины, все тревоги и страхи разом улетучились, уступив место простому, безудержному счастью и ощущению, что здесь, в его объятиях, она по-настоящему дома.
Страсть вспыхнула мгновенно, как сухая трава от одной искры. Ещё секунду назад они баловались и смеялись, а теперь его губы прижались к её с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Её ответный поцелуй был таким же жадным, отчаянным. Все мысли о фармакологии и вывихах испарились, сметённые накатывающей волной желания.
Их тела сплелись на кровати в едином порыве. Его руки скользнули под её футболку, ладони прижались к оголённой коже на спине, заставляя её выгнуться навстречу с тихим стоном. Она вцепилась пальцами в его волосы, притягивая его ближе, ещё ближе, чувствуя, как её собственное тело плавится под его прикосновениями.
Одной рукой он продолжал исследовать её спину, а другая медленно, но уверенно двинулась вперёд, скользя по ребрам к её груди. Через тонкую ткань бюстгальтера её сосок напрягся, жаждущий ласки. Она застонала ему в рот, когда его большой палец провёл по этому твёрдому бугорку.
Затем он перевернул её, прижимая спиной к матрасу, не разрывая поцелуя. Она чувствовала каждым сантиметром своей кожи его мускулистое тело, его живот, прижатый к её животу. И тогда она ощутила это — твёрдый, горячий упругий валик, давящий ей в лобок через слои ткани. Его эрекция была безошибочной.
От этого осознания у неё помутнело в глазах. Жар разлился по всему телу, сконцентрировавшись внизу живота и превратившись в пульсирующую, навязчивую пустоту, которую нужно было заполнить. Её бёдра сами собой совершили непроизвольное движение навстречу — тёрпкое и приглашающее.
— Педро... — её голос прозвучал хрипло и несвязно, больше похожий на стон.
Он оторвался от её губ; его дыхание было горячим и прерывистым. Его глаза, тёмные и полные неукротимого желания, смотрели на неё так, словно видели насквозь. Он снова поцеловал её — в шею, в ключицу; его рука наконец скользнула под чашку бюстгальтера, обхватывая её грудь нежно. Она вскрикнула; её ногти впились ему в плечи.
Он двигал бедрами, имитируя ритм, от которого у неё подкашивались ноги и затуманивался разум. Она была готова. Готова отдаться этому полностью, забыть обо всём. Её руки потянулись к его пояснице, чтобы стянуть с него штаны и убрать все преграды...
И в этот самый момент оглушительно, пронзительно зазвонил его телефон, лежавший на тумбочке.
Звонок был как удар ледяной воды. Они замерли; их тяжёлое дыхание нарушало внезапно воцарившуюся тишину. Педри с силой выдохнул, опустив лоб ей на плечо.
— Чёрт! — прошептал он; его голос дрогнул от напряжения и фрустрации.
Карлес лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как бешено стучит её сердце, а тело всё ещё трепещет от неудовлетворённого возбуждения. Проклятый телефон продолжал звонить, настойчиво возвращая их в реальность, которая казалась сейчас такой жестокой и неуместной.
Габриэль, всё ещё тяжело дыша, с ужасом посмотрела на экран телефона, где ярко горело имя «Отец». Педри с силой выдохнул, откатился от неё и провёл рукой по лицу, пытаясь прийти в себя.
Она с дрожащими пальцами поднесла трубку к уху.
— Алло? — её голос прозвучал неестественно тонко.
— Габриэль! — голос доктора Жоана Карлеса гремел в трубке, не оставляя сомнений в его настроении. — Ты объяснишь мне, что это за цирк устроили в прессе? «Дочь светила медицины и футболист»? «Роман в медицинском штабе»? Это что вообще значит? Ты скомпрометировала не только себя, но и моё имя и репутацию клиники! Ты вообще отдаёшь себе отчёт?
Она сидела, сгорбившись, и молчала, чувствуя, как её охватывает знакомый, леденящий страх — страх разочаровать отца.
— Габриэль, ты меня слышишь? Это правда? Ты и впрямь встречаешься с этим... с этим футболистом?
Она сглотнула комок в горле, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Но что-то внутри — может, остатки недавней смелости, подаренной Гонсалесом — заставило её выпрямиться.
— Да, папа, — тихо произнесла она. — Это правда. Мы с Педри встречаемся.
Тишина в трубке была оглушительной, а затем её разорвал новый взрыв.
— Чем ты думала, Габриэль?! Футболист! Это ненадолго, это мимолётно! Он воспользуется тобой и бросит, а ты останешься с разбитой репутацией! И моё имя будет в грязи! Ты...
Она уже готова была снова сжаться под этим шквалом, но в этот момент парень мягко забрал у неё телефон.
— Добрый вечер, доктор Карлес, — его голос прозвучал на удивление спокойно и уважительно. — Это Педри Гонсалес.
На том конце провода наступила мгновенная тишина. Очевидно, Жоан Карлес не ожидал, что ему ответит мужской голос, да ещё в такой час.
Брюнет не стал ждать, пока шок пройдёт.
— Я понимаю ваше беспокойство, сеньор. И я уважаю вашу заботу о дочери. Но позвольте заверить вас: мои намерения в отношении Габриэль самые серьёзные. То, что пишут в прессе — ложь, призванная навредить и ей, и мне.
Он говорил твёрдо, без заискивания, но с неподдельным уважением. И это подействовало. Громкие возражения с другой стороны прекратились, уступив место тяжёлому, внимательному молчанию.
В трубке послышался протяжный, тяжёлый вздох. Затем голос доктора Карлеса, уже без прежней ярости, но всё ещё напряжённый, произнёс:
— Хорошо. В субботу в восемь вечера. У нас дома ужин.
Педри протянул телефон Габриэль, и в комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь их учащённым дыханием. Они переглянулись.
— Дома? — наконец выдохнула Габриэль в трубку, не в силах скрыть лёгкую панику. — Папа, что это вообще означает?
Голос доктора Карлеса на другом конце звучал с непреклонной, отчеканенной серьёзностью.
— Это означает официальное знакомство, Габриэль. Если это действительно не мимолётное увлечение, а нечто серьёзное, то я должен познакомиться с этим молодым человеком должным образом. За семейным столом. И твоя мать имеет полное право составить своё мнение.
В трубке послышался более мягкий женский голос на заднем плане, и доктор Карлес немного смягчил тон.
— Твоя мать настаивает. И я с ней согласен.
Девушка, всё ещё в лёгком шоке, перевела взгляд на Педри. Он, услышав решительный тон мужчины, выпрямился и коротко кивнул ей; его взгляд говорил: «Я готов».
— Хорошо, папа, — тихо сказала Габриэль. — Мы будем.
— Так и быть, — прозвучало в трубку, и связь прервалась.
Брюнетка медленно опустила телефон, не в силах оторвать глаз от Педри.
— Ты понимаешь, что это? — прошептала она. — Это не просто ужин. Это... экзамен.
Педри глубоко вздохнул, но в его глазах читалась решимость.
— Значит, сдам его на отлично. Ради тебя.
***
tg: spvinsatti