Тайны на трибунах 2 | Gavi & Pedri

Вообще-то, Элизабет собиралась игнорировать любые сообщения от Пабло. После того мерзкого разговора в ресторане, после его слов, впившихся в самое сердце, она поклялась себе, что больше ни за что не подпустит его к себе. Но сейчас она почему-то шла с ним под руку по сияющему паркету огромного зала, улыбаясь в ответ на вспышки камер. Её рука лежала на его сгибе локтя, а его ладонь прикрывала её пальцы — жест, полный фальшивой нежности.

Он говорил, что это важно. Что их появление вместе, улыбающимися и «счастливыми», поможет убавить сплетни, которые душили его. Что людям нужно показать, что они «в хороших отношениях», что она «не боится» находиться рядом с ним. Это был чистый, отточенный пиар. И её роль в этом спектакле — быть его украшением, живым доказательством его невиновности.

Ценой её собственной репутации? — ядовитая мысль пронеслась в её голове. А что такое эта ваша репутация? Пыль. Театр для зевак. Она смотрела на улыбающиеся лица вокруг, на притворный блеск в глазах, и её тошнило от этой всеобщей лжи. Её будут обсуждать. Снова. Её образ будут перемалывать в жерновах общественного мнения, не спрашивая её согласия.

И всё же она была здесь. Потому что, несмотря на всю горечь, на всю ярость и обиду, где-то глубоко внутри, в самом тёмном и спрятанном уголке её души, жило что-то ещё. Не желание помочь ему — чёрт возьми, нет! Она не хотела ему помогать. Она хотела... доказать. Доказать ему, что она сильнее его оскорблений. Что она может подняться выше этой грязи. Что её мораль и её «честь» — это не то, что он о них думает.

Она помогала ему не из доброты. Она помогала ему из гордости. Из того самого, упрямого, глупого чувства, что заставляло её доказывать свою состоятельность с детства. Она доказывала ему, что она — не та, кем он её считает. И этот мотив был настолько силён, что заглушал даже голос разума, кричавший, что она совершает очередную, ещё большую ошибку. Она шла с ним под руку, улыбаясь в камеры, и внутри у неё бушевала буря из гордости, обиды и странной, извращённой надежды, что однажды он посмотрит на неё и наконец УВИДИТ. Ту самую настоящую. А не ту, что он придумал в своём больном воображении.

Вообще-то ей не должно было быть до него абсолютно никакого дела. Она была... с Жуао. Если их странные отношения можно было так назвать. Они не встречались. Не было ни ухаживаний, ни цветов, ни романтических ужинов при свечах. Секса тоже не было — лишь тревожная, невысказанная граница, которую она боялась переступить. Была забота. Были долгие разговоры. И были эти жаркие, отчаянные поцелуи в темноте, когда она пыталась убежать от самой себя. Она боялась, что они зайдут дальше, потому что это стало бы окончательным физическим предательством Пабло. Ирония заключалась в том, что предать можно было только того, с кем ты в отношениях. А они не были вместе. Но в её израненном сердце эта связь всё ещё существовала, как незаживающая рана.

Он раздражал её всем: своей самоуверенностью, своими циничными расчётами, своими грязными намёками в ресторане. Он был конченым мудаком — эгоистичным и жестоким. Она мысленно повторяла это себе снова и снова.

Конченый мудак. Эгоистичный ублюдок.

Однако она всё равно его любила. Эта мысль была такой же горькой и неоспоримой, как вкус полыни.

— Сделай лицо попроще, — дернула она его за руку, когда его улыбка для камер стала напоминать оскал.

— Лучше закрой рот, — прошипел он в ответ, не меняя выражения лица.

— А то что?

— А то его закрою тебе я.

— И как же ты это сделаешь?

Он резко повернул на неё взгляд. И в его глазах, на долю секунды, промелькнуло нечто настолько сырое, животное и лишённое всякой романтики, что у неё перехватило дыхание. Пабло не произнёс этого вслух. Ему не нужно было.

О да. Они оба поняли, о чём он подумал.

Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанной, опасной напряжённостью. Её щёки залились краской, но не от стыда, а от внезапного, дикого всплеска чего-то тёплого и влажного между ног. Она ненавидела его в этот момент. И ненавидела себя за свою реакцию. Она оторвала взгляд, снова уставившись в пространство, но образ, рождённый в его взгляде, уже жёг её изнутри. Этот молчаливый диалог был грязнее и честнее всех их предыдущих слов.

Они стояли в этом напряжённом, заряженном молчании, когда к ним подошла женщина в элегантном вечернем платье. Это была одна из спонсоров мероприятия — сеньора Изабелла, женщина с проницательным взглядом и безупречными манерами.

— Гави, дорогой! — она распахнула объятия.

Пабло мгновенно преобразился. Его поза стала открытой, а на лице расцвела та самая, вымученная, но убедительная улыбка, которую, казалось, он тренировал перед зеркалом.

— Сеньора Изабелла! Для меня большая честь, что вы нашли для нас время, — он обнял её с лёгким, почтительным поклоном.

— В такое тяжёлое время нужно поддерживать друг друга, — женщина отступила, её рука легла на его рукав в жесте поддержки. — Мы все верим в твою невиновность. Эта гнусная клевета... Но ты держись. Истина всегда восторжествует.

— Ваша поддержка для меня бесценна, — голос парня звучал искренне, но блондинка, стоявшая рядом, чувствовала, как напряглись мышцы его руки.

Это было невыносимо.

Затем взгляд Изабеллы переключился на Элизабет. Та попыталась изобразить лёгкую, смущённую улыбку, но получилось нечто напряжённое и неестественное.

— А вы, моя дорогая, — начала женщина. — Вы — настоящая находка для этого мальчика. Опора. В такое время остаться рядом, поддержать... это дорогого стоит.

Пабло, не теряя ни секунды, притянул девушку чуть ближе к себе. Его движение выглядело нежным и защищающим, но его пальцы впились в её бок с такой силой, что она едва сдержала вскрик.

— Она моя скала, сеньора, — произнёс он, глядя на Элизабет с таким обожанием, что у неё похолодело внутри. — Без Лиз я бы не справился.

Блондинка заставила себя поднять на него глаза и улыбнуться в ответ.

— Он того стоит, — прошептала она, выдавливая из себя каждое слово.

— Видеть вас вместе, таких сильных... это вдохновляет, — её глаза блестели от умиления. — Вы доказываете всем, что настоящие чувства не сломить грязными сплетнями. Это и есть настоящая любовь. Не та, что в лёгкие времена, а та, что проходит через огонь и воду.

— Именно так, — твёрдо подтвердил Гави, и его рука на талии Элизабет сжалась ещё сильнее, почти до боли. Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

Сеньора Изабелла умильно вздохнула, ещё раз кивнула им и отошла, окончательно растроганная спектаклем.

Как только она скрылась из виду, улыбка мгновенно сползла с лица Пабло. Он не отпустил Элизабет, но его прикосновение стало просто железной хваткой.

— Видишь? — он прошипел ей на ухо, его губы едва шевелились. — В трудные времена любящие люди поддерживают друг друга.

Девушка ничего не ответила. Она просто стояла, чувствуя, как ноет бок, и глядя в пустоту поверх голов гостей. Они были идеальной картинкой. И самым отвратительным фарсом на свете.

Они медленно двигались меж столиков, и со стороны могли показаться идеальной парой — он, галантно направляющий её, она, с изящной рукой на его руке. Но их тихий диалог был далёк от романтики.

— Ты наслаждаешься этим, да? — шипела она, растягивая губы в улыбке для очередного знакомого. — Вновь чувствовать себя хозяином положения?

— Я наслаждаюсь тем, что делаю то, что необходимо, — парировал он, кивая кому-то через зал. — В отличие от некоторых, кто предпочитает решать проблемы, прыгая в постель к первому встречному.

— Смешно это слышать от того, кто вернулся к одной бывшей, а сейчас водит под руку другую, — её голос был сладким, как яд. — Твоя милая Анита вообще в курсе, что ты здесь прогуливаешься со мной, словно ничего не произошло?

— Мы с ней не вместе, — отрезал он.

— Не поверишь, но мы с Жуао тоже не встречаемся, — парировала она.

— Я и не думал, что вы встречаетесь, — он бросил на неё быстрый взгляд. — Жуао свободный парень, который захотел потрахаться. И, судя по твоей реакции, ты не против предоставлять ему такую возможность.

— А ты? — выдохнула она. — Ты что, предлагаешь себя в качестве более достойного кандидата? После всего, что ты наговорил?

— Я предлагаю тебе не выставлять себя так дёшево, — прошипел он, резко останавливаясь и притворяясь, что поправляет галстук, чтобы скрыть их перепалку. — Но, видимо, это бесполезно. Если ты не заметила, то я мог попросить слить ваши с ним фотографии, но не сделал этого. А сейчас хожу здесь с тобой, что между прочим выгодно в твоем положении.

— Выгодно? — она резко выдернула свою руку из-под его. — Выгодно то, что все считают, что я встречаюсь с насильником? Это твоя идея «выгоды»?

— Я не насильник! — прорычал он. Гави схватил её за локоть, пытаясь вернуть под контроль.

— Вот почему мы расстались, Пабло! — выпалила она, не в силах сдержаться. — Потому что в глубине души я помнила, как ты обращался со мной до наших отношений! Твои вспышки гнева, твоя ревность! И я... я допускала возможность, что всё, что говорят те девушки... это правда!

Его лицо исказилось. Он отшвырнул её руку, как обжигающую уголь. В его глазах читалась не просто ярость, а что-то сломленное, уязвлённое в самое сердце.

— Прекрасно, — его голос стал ледяным. — Тогда нам действительно не о чем больше говорить.

Он развернулся и пошёл прочь, расталкивая гостей.

Элизабет стояла, чувствуя дрожь по всему телу. Она смотрела ему вслед, а потом машинально повернулась и направилась к ближайшему столу с напитками. Блондинка схватила первый попавшийся бокал с шампанским и выпила его залпом, почти не чувствуя вкуса. Затем второй. Потом третий. Она пыталась заглушить этим жгучим пузырящимся ядом всё — его слова, его взгляд, своё собственное предательское признание и леденящий ужас от того, что она, кажется, только что разрушила последнее, что ещё могло связывать их, даже если это была лишь тонкая окровавленная ниточка.

***

Дверь в кабинет президента с грохотом распахнулась, врезаясь в стену. На пороге, тяжело дыша, стоял Педри. Его лицо было бледным, а глаза горели.

— Вы не можете так поступить!

Внутри царила тяжёлая атмосфера. За массивным столом сидел Жоан Лапорта, его лицо было невозмутимым, но в складках у рта читалось напряжение. Напротив него, в кресле, съёжившись, сидела Габриэль. Её глаза были красными и опухшими от слёз, а пальцы бессильно теребили край блузки. Рядом с ней стоял доктор Пруна.

— Педри, — аккуратно произнёс Лапорта. — У нас идёт совещание. Выйди.

— Нет! — Гонсалес шагнул вперёд, его взгляд переключился с президента на брюнетку, и его сердце сжалось от её вида. — Я знаю, о чём это совещание. И я говорю — вы не можете её уволить!

— Решение уже принято, — Лапорта отвёл взгляд. — Репутация клуба...

— Репутация? — Педри рассмеялся. — Вы ведь знаете, что эти заголовки не имеют отношения к правде. Габриэль — блестящий специалист.

Лапорта замер. Он обожал этого парня. Не только как игрока, но и как человека — скромного, преданного клубу, одного из тех, на ком держится дух «Барсы».

— Педри... — начал он, в его голосе впервые прозвучала неуверенность. — Ты не понимаешь... В прошлом году мы уже допустили нечто подобное. И чем это кончилось? Несколькими месяцами раздора между тобой и Гави! Это вообще где такое видано?

— Да, — резко перебил его брюнет, не отводя взгляда. — Но если вы забыли, именно в тот период я выдал свою лучшую результативность. Мой первый хет-трик. Мои личные проблемы не повлияли на мою игру тогда. И не повлияют сейчас.

Он сделал шаг вперёд, его голос стал твёрже.

— И профессиональные качества Габриэль от наших с ней отношений никак не зависят. Она была блестящим специалистом до меня и останется им после. Увольнение её — это не решение проблемы, а трусость.

Лапорта тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу. Он смотрел то на Педри, то на Габриэль, которая сидела, не дыша.

— Сеньор Лапорта, — мягко вступил Пруна, видя колебания президента. — Есть ещё один аспект. Доктор Жоан Карлес... он будет очень, очень недоволен.

При упоминании отца Габриэль встрепенулась. Она резко подняла голову, и в её глазах читался уже не страх, а паника.

— Нет, — прошептала она, глядя на Пруну. — Только не надо моему отцу об этом говорить. Пожалуйста.

Она боялась не за свою работу, а за то, что её отец узнает об этом позоре. Узнает, что его дочь, его «идеальная» дочь, стала причиной скандала.

Лапорта посмотрел на неё, и в его взгляде что-то дрогнуло. Он видел не проблемного сотрудника, а напуганную девушку. И видел своего лучшего игрока, готового на всё, чтобы её защитить.

Он медленно опустился в своё кресло. Тишина в кабинете стала оглушительной.

— Нужно что-то делать, — наконец пробормотал мужчина сам себе, потирая виски. — Нельзя просто игнорировать... но и поддаваться панике... — его взгляд снова метнулся к Гонсалесу.

Тот, не дожидаясь вердикта, отошёл от стола и подошёл к креслу девушки. Он не смотрел на Лапорту. Всё его внимание было приковано к ней. Он мягко положил руки ей на плечи. Она вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась.

— Всё будет хорошо, — тихо прошептал он ей. — Сеньор Лапорта, давайте найдём решение. Не то, что продиктовано страхом, а то, что будет правильным.

Лапорта медленно кивнул, его взгляд скользнул по испуганному лицу Габриэль.

— Отпуск, — наконец произнёс он. — Не увольнение. Официальный оплачиваемый отпуск. На... две недели. До тех пор, пока этот шквал не утихнет. Это компромисс.

Он посмотрел на брюнетку.

— Вы согласны, доктор Карлес?

Она сглотнула и кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Это было не идеально, но это была отсрочка.

— Это бред, — резко встрял Педри, его руки всё ещё лежали на плечах Габриэль, защищая её. — Отпуск? Это не исправит ситуацию! Все воспримут это как подтверждение её вины! Как будто мы её прячем! Это только подольёт масла в огонь!

— А что ты предлагаешь? — раздражённо спросил Лапорта. — Устроить пресс-конференцию, где вы будете целоваться на камеру?

— Нет! — парировал брюнет. — Я предлагаю встретить проблему лицом к лицу. Сделать официальное заявление от клуба. Не о наших отношениях, чёрт возьми, а о её профессиональных качествах! Что «Барса» ценит доктора Карлес как блестящего специалиста, и что её работа в клубе не подвергается сомнению. И приложить к этому... я не знаю, подтверждение! Пусть доктор Пруна предоставит статистику, отзывы игроков! Мы должны атаковать, а не прятаться!

Доктор Пруна, до этого момента молча слушавший, энергично кивнул.

— Педри прав, — сказал он. — У меня есть всё: и статистика восстановлений, и благодарности от тренеров. Мы можем обрушить на них факты.

Лапорта задумался, постукивая пальцами по столу. Идея была рискованной, но... в ней был смысл. Это был активный шаг, а не пассивное ожидание.

— Ладно, — тяжело вздохнул он. — Готовьте заявление, — он посмотрел на парня. — И, Педри, никаких публичных заявлений с твоей стороны. Никаких подтверждений или опровержений. Абсолютная тишина. Понятно?

Гонсалес встретился с ним взглядом. Он понимал. Любое его слово сейчас могло быть использовано против них. Он кивнул, сжимая плечи Габриэль в последнем ободряющем жесте, прежде чем убрать руки.

— Понятно.

Хрупкий компромисс был достигнут.

Лапорта медленно поднялся из-за стола, его лицо, наконец, потеряло маску официальной строгости. Он обошёл массивную столешницу и остановился перед Педри. Не говоря ни слова, он обнял его крепко, по-отечески, похлопывая по спине.

— Этот клуб... — прошептал он ему на ухо так, чтобы слышали только они. — Он держится на таких, как ты. Не только на голевых передачах и обводках. А на преданности. На чести. Ты не представляешь, как я горжусь тем, что ты — часть нашей семьи.

Парень, застигнутый врасплох этим порывом, сначала замер, а потом расслабился в его объятиях, коротко кивнув.

Лапорта отступил, держа его за плечи, и посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты защищал её, не колеблясь. Вошёл сюда, словно на поле, готовый сражаться за то, что тебе дорого. Это... это качество, которое не купить ни за какие деньги.

Он тяжело вздохнул, и в его взгляде появилась усталая, но тёплая усмешка.

— Но, сынок, у меня для тебя новость. Твоя карьера в «Барселоне», видимо, будет измеряться не только титулами, — он покачал головой, а его глаза заискрились странным смешком сожаления и нежности. — А количеством девушек, которых тебе придётся отстаивать передо мной в этом кабинете.

Педри смущённо потупил взгляд, уголки его губ дрогнули.

— Сначала Элизабет, — продолжил Лапорта, отпуская его плечи и засовывая руки в карманы. — Помнишь? Ты тогда тоже врывался, требовал оставить её в покое, когда все эти сплетни поползли. Говорил, что она невиновна, что её травят. А теперь... Габриэль.

Он развёл руками, его голос прозвучал с лёгкой, театральной грустью.

— Эх, Педри, Педри... Любовь, видимо, твоя вторая профессия. И скажу по секрету, — он понизил голос, подмигнув. — Ты в ней так же хорош, как и в футболе. Пусть и доставляет твоему старому президенту лишние седые волосы.

Брюнет попытался что-то сказать, пробормотать оправдание, но Лапорта махнул рукой.

— Ладно, ладно. Идите. И сделайте так, чтобы это заявление было сильнее любой клеветы. Я на вас рассчитываю.

Педри кивнул и повернулся к Габриэль, чтобы помочь ей подняться. Но его взгляд случайно скользнул по её лицу, и он замер.

Брюнетка уже стояла. Она не смотрела на него. Её взгляд был опущен, а губы были так плотно сжаты, что побелели. Она слышала. Слышала каждое слово.

«Сначала Элизабет».

Он протянул к ней руку, но она сделала маленький, почти незаметный шаг назад, уклоняясь от прикосновения. Девушка подняла на него глаза, и в них он прочитал не благодарность, а новую, свежую боль. Боль от осознания того, что она не первая. Что этот рыцарский порыв, эта готовность сражаться за неё до конца... всё это уже было. Уже принадлежало другой.

Он был её защитником. Но в тот момент, когда Лапорта произнёс имя Элизабет, его героизм потускнел, превратившись в повторяющийся сценарий. И для Габриэль, которая отчаянно пыталась быть для кого-то единственной и неповторимой, это осознание стало новой раной.

***

Вечер тянулся, как тягучий, сладкий сироп, и каждый его момент был для Элизабет отдельной пыткой. Вспышки камер, притворные улыбки, бесконечные рукопожатия — всё это сливалось в оглушительный, фальшивый гул. Она нашла временное убежище на одном из бархатных диванов в чуть менее людной зоне отдыха, отгороженной колоннами от основного зала. Рядом пристроился молодой человек из свиты одного из спонсоров — он что-то оживлённо рассказывал, жестикулируя бокалом с шампанским. Но Элизабет его не слышала. Её взгляд был прикован к узору на обивке дивана — причудливому переплетению золотых нитей по тёмно-синему бархату. Она водила кончиком пальца по выпуклым завиткам, следуя за ними, как за картой неведомой страны, уходя всё дальше от ненавистной реальности.

Именно так, полностью отрешённую и потерянную в себе, и увидел её Пабло.

Он шёл через зал, отвечая на приветствия. Но его путь был неслучаен. Взгляд, скользнув по ней, зацепился, и всё его существо сжалось от знакомого спазма — смеси злости и того самого невытравленного чувства, что заставляло его кровь бежать быстрее — ревности. Он видел этого болтуна рядом, видел её состояние, и этого было достаточно.

Его приближение было стремительным и неотвратимым. Он не расталкивал гостей, но они инстинктивно расступались, чувствуя исходящую от него энергию. Он подошёл к дивану, и его тень упала на Элизабет.

Молодой человек, прервав свой рассказ на полуслове, растерянно посмотрел на него. Гави проигнорировал его полностью. Его рука схватила девушку за запястье.

— Встаём.

Элизабет вздрогнула, словно её ударили током. Её пальцы соскользнули с бархатного узора. Она попыталась вырваться, но его хватка была стальной. Он рывком поднял её на ноги. Мир накренился, и её на мгновение охватила дурнота. От неё пахло шампанским, выдавшим количество выпитого с отчаяния.

Блондинка пошатнулась, и он грубо подхватил её, прижав к себе так, что со стороны это могло показаться заботливым жестом. Он начал вести её к выходу.

— Ты меня позоришь, — прошипел он ей в самое ухо. — Изысканно, с размахом. Лежать тут, выставив себя напоказ, пока какой-то придурок строит из себя шута горохового. Ты хоть понимаешь, где ты? Или уже настолько пьяна, что не отличаешь светский приём от бара?

Она пыталась что-то сказать, выдать оправдание, но в голове был лишь тягучий алкогольный туман и унизительная правда его слов. Он вел её, не обращая внимания на украдкой брошенные взгляды, а каждый его шаг был укором.

— Сам виноват, — пробормотала она, но это прозвучало скорее как оправдание, чем как искреннее признание.

Гави вывел её на ночную улицу, и холодный воздух ударил в лицо, заставив её вздрогнуть. Парень, не отпуская её запястья, рывком потянул её за собой к стоявшей у тротуара машине. Его машине. Той самой, в салоне которой пахло дорогой кожей и его одеколоном.

Он грубо открыл пассажирскую дверь и втолкнул её внутрь, на знакомое кожаное сиденье. Дверь захлопнулась с глухим, тяжёлым стуком, изолируя их от внешнего мира. Пабло обошёл машину и сел за руль, резко повернув ключ зажигания. Мотор рыкнул низким, мощным басом, но он не трогался с места, сжимая пальцами руль так, что костяшки побелели.

Тишина в салоне была оглушительной, нарушаемая лишь его тяжёлым дыханием и прерывистыми вздохами Элизабет.

Она сидела, сгорбившись, и её взгляд блуждал по салону. Ничего не изменилось. Тот же самый чехол на руль, та же царапина на пластике у бардачка, которую она когда-то случайно оставила. Та же смешная игрушка-талисман, подаренная ей когда-то в шутку, всё ещё качалась на зеркале заднего вида. Каждая деталь была ударом по памяти, по тому, что они потеряли.

— Ну что, — его голос прозвучал резко. — Продолжаем баловать поклонников? Может, прямо сейчас вылезешь из машины и пойдёшь танцевать на капоте? Для полного антуража.

Она сжалась ещё сильнее, отворачиваясь к окну.

— Отстань, Пабло.

— Отстань? — он горько усмехнулся. — Я только что вытащил тебя из позорной ситуации, в которую ты сама себя вогнала. Ты была на грани того, чтобы стать главным мемом вечера. «Бывшая Гави развлекается с первым встречным, пока тот отрабатывает пиар». Звучит ахуенно, правда?

— А что мне ещё оставалось? — её голос дрогнул. — Стоять рядом с тобой и терпеть твои слова? Целоваться с тобой для камер? Я не актриса!

— Не нужно быть актрисой, чтобы не напиваться в стельку на официальном мероприятии! — рявкнул он, ударив ладонью по рулю. Машина дёрнулась на месте. — Требуется просто иметь немного самоуважения! Хотя бы каплю!

— Самоуважения? — она резко повернулась к нему. — А ты-то его имеешь? Тот, кто притащил сюда меня, чтобы отмыть свою репутацию? Тот, кто только что в ресторане назвал меня... — её голос сорвался, она не смогла повторить его отвратительные слова.

— Я назвал тебя правдой! — парировал он. — А ты своим поведением только подтверждаешь её! Ты не можешь справиться с ситуацией, поэтому просто убегаешь. В алкоголь. В объятия кого угодно. Сначала Жуао, теперь этот... этот болтун!

— Может, я просто пытаюсь забыть, каково это — быть с тобой! И это единственный способ!

Парень замер, его ярость, казалось, наткнулась на невидимую стену. Он смотрел на неё, на её раскрасневшееся лицо, на дрожащие губы, и что-то в его взгляде дрогнуло. Он медленно выдохнул, и его голос стал тише, но от этого не менее опасным.

— Значит, всё, что было между нами... всё, что я для тебя значил... ты пытаешься стереть вот этим? — он кивнул в её сторону, имея в виду и алкоголь, и её попытки найти утешение в других. — Поздравляю. У тебя отлично получается. Ты не стираешь нашу память. Ты просто топчешь её в грязи. И себя заодно.

— Ты не понимаешь... — начала она, но голос её снова дрогнул, и она замолчала, беспомощно сжав кулаки на коленях.

— Что я не понимаю? — его смех прозвучал сухо и горько. — Того, как это — быть трофеем? Игрушкой, которую можно выбросить, когда надоест? А потом твоя любимая девушка идет развлекаться с другим. Что потом? Найдёшь кого-то побогаче, повыше статусом?

Блондинка застонала и закатила глаза, уставившись в потолок салона.

— О, Боже... — прошептала она. — Вот мы и вернулись. Снова на этом проклятом месте. Год прошёл, а мы всё там же, где и были. Слова те же, обвинения те же. «Голддиггерша». Вечная пластинка, которая заела.

— А что, по-твоему, изменилось? — он повернулся к ней. — Ты доказываешь мне снова и снова, что я был прав! Ты не ищешь любви, ты ищешь выгоду! И когда дела становятся трудными, ты просто... переключаешься на следующего. Это твой принцип. Единственный, который у тебя есть.

— Ты сам в это веришь? — её голос сорвался. — Серьёзно, Пабло? Ты действительно думаешь, что всё, что было между нами... все те ночи, разговоры, смех... всё это было просто игрой для меня? Ради чего? Ради твоего сомнительного статуса, который сейчас трещит по швам? Ради твоих денег, которые я никогда у тебя не просила? — она с силой ткнула себя пальцем в грудь. — Я любила тебя! И за всё это время, скажи мне честно, глядя мне в глаза, я хоть раз дала тебе реальный повод усомниться в этом? Хоть раз!

Он отвернулся, уставившись в тёмное лобовое стекло. Его челюсть напряглась.

— Дело не в конкретных поступках, — пробормотал он. — Дело в... в паттерне. В твоей природе.

— В моей природе? — она издала короткий, истерический смешок. — Боже, да ты просто ищешь оправдание! Оправдание тому, что я выбрала себя, а не нас! Проще ведь свалить всё на мою «природу», да? Обозвать меня шлюхой и чувствовать себя правым!

В салоне повисла тяжёлая, гнетущая пауза. Гави медленно повернул к ней голову, в его глазах плясали ядовитые огоньки.

— Так кто следующий в твоём списке, Лиз? Может, вернёшься к Педри? Хотя погоди... Я не удивлюсь, если ты уже пыталась. Но у него же сейчас другая. Вот это да, не пролезла.

Он наблюдал, как каждое его слово впивается в неё, как нож, и получал от этого мрачное удовлетворение.

— И что же нам делать с тобой? — он продолжил, с насмешливым сочувствием качая головой. — Педри тебя не хочет. Жуао... а что Жуао? Он тебя хочет? Или ему просто нужно было развлечение? Красивая девушка под рукой, чтобы скоротать время, пока его бывшая не вернётся? Потому что знаешь, я в этом не уверен. По-моему, ты сейчас никому не нужна, Лиз. Никому.

Он произнёс это последнее слово с ледяной, убийственной чёткостью.

И она не выдержала.

Тихий, сдавленный всхлип вырвался из её горла, прорвав плотину. Потом ещё один. Она не пыталась больше сдерживаться. Плечи её затряслись, и слёзы, горячие и солёные, потекли по её щекам, оставляя тёмные следы на бархате сиденья. Она плакала беззвучно, отчаянно, всеми фибрами души, чувствуя, как эти слова — «ты сейчас никому не нужна» — прожигают её насквозь, подтверждая самый страшный, самый глубокий страх, который она в себе таила.

Он смотрел на неё, на её содрогающуюся спину, и триумф в нём мгновенно угас, сменившись тяжёлым, давящим чувством вины. Но сказать что-то, взять свои слова назад... он не мог. Слишком много было пролито грязи, слишком глубоки стали раны.

Он резко включил передачу и с визгом шин тронулся с места. Машина мчалась по ночным улицам, отражаясь в витринах спящих магазинов. Гави не произносил ни слова, с силой сжимая руль. Элизабет плакала всю дорогу; её тихие всхлипывания были единственным звуком, нарушавшим рёв мотора.

Он знал, куда ехать. Он свернул к дому Феликса, остановился у подъезда с таким же резким скрипом тормозов. Вышел, распахнул её дверь. Девушка сидела, не двигаясь, уткнувшись лицом в ладони; её плечи мелко дрожали.

— Выходи, — его голос прозвучал устало.

Она попыталась встать, но ноги подкосились. Он, не глядя, подхватил её, грубо взяв под локоть, и поволок к подъезду. Её тело было обмякшим и безвольным. Он нажал кодовый замок — он помнил его ещё с тех времён, когда они все тусовались здесь компанией.

Лифт поднимался на нужный этаж в гробовой тишине. Парень стоял, глядя на меняющиеся цифры, чувствуя, как её вес давит ему на руку. Дверь открылась. Он вытащил её в коридор и, не отпуская, потащил к знакомой двери. Нажал на звонок.

Прошло несколько секунд. Дверь открылась. На пороге стоял Жуао. Он был в простой футболке и спортивных штанах; его волосы были растрёпаны, словно он уже лёг спать. Его взгляд скользнул с Пабло на плачущую, едва стоящую на ногах Элизабет, и его лицо выразило полное, неподдельное недоумение.

— Забирай, — глухо бросил Гавира и буквально втолкнул блондинку в его сторону.

Жуао инстинктивно поймал её. Она бессильно обмякла в его объятиях; её лицо было залито слезами и тушью.

— Что... что случилось? — растерянно спросил Феликс, пытаясь удержать её на ногах.

В этот момент из распахнутой двери квартиры выскользнул маленький, пушистый силуэт. Амур радостно и беспокойно затопал короткими лапками по паркету коридора. Пёс, игнорируя напряжённую сцену, подбежал прямо к ногам Пабло и принялся вилять хвостом, тычась холодным носом в его кроссовки и заглядывая снизу вверх с немым вопросом в преданных глазах.

Гави замер. Его сжатое от гнева и боли лицо на мгновение дрогнуло. Он машинально, почти не глядя, наклонился и провёл ладонью по гладкой шёрстке на спине собаки. Жест был коротким, почти небрежным, но в нём читалась мышечная память о временах, когда всё было проще.

Он резко развернулся и пошёл прочь к лифту, не оглядываясь. Жуао, всё так же держа обессилевшую Элизабет, мог только смотреть ему вслед, а Амур, оставшись сидеть на прежнем месте, тихо скулил, провожая взглядом удаляющуюся спину своего бывшего хозяина.

***

tg: spvinsatti