Глава 35: Две на коленях
Комната безопасности в спортивном городке была тесной. Сотни мониторов отображали каждый уголок огромного комплекса: тренировочные поля, раздевалки, коридоры, парковки. Педри стоял, скрестив руки на груди, его взгляд был прикован к центральному экрану, на котором охранник листал записи с камер, установленных у входа в комплекс. Рядом с ним, создавая гнетущую атмосферу официальности, стояли спортивный директор клуба и начальник службы безопасности.
Добиться этого простого, казалось бы, действия — просмотра записей — было для брюнета целой эпопеей, испытанием на прочность и упрямство.
Всё началось с того, что он напрямую подошёл к начальнику службы безопасности, человеку по имени Рикардо, который по совместительству был ещё и бывшим военным.
— Мне нужно посмотреть записи с камер, — заявил Педри, опуская все предисловия. — Кто-то преследует доктора Карлес. Ей угрожают.
Рикардо холодно его оглядел.
— Процедура, Гонсалес. Нужно письменное заявление, одобрение юридического отдела и санкция сверху. Без этого — никак.
Педри не стал спорить. Он развернулся и пошёл прямиком в кабинет спортивного директора. Тот выслушал его более внимательно, но тоже развёл руками.
— Педри, я понимаю, но правила есть правила. Мы не можем просто так предоставлять доступ к системе наблюдения. Это частная территория. Если есть угрозы, нужно обращаться в полицию.
— Обращаться в полицию? — парень едва сдерживал себя. — И что? Ждать, пока они оформят все бумаги, пока у них дойдут руки? А пока этот псих может сделать с ней что угодно? Она живёт одна!
Он видел их сомнения. Видел, как они взвешивают риски: скандал от его просьбы против потенциального, пока ещё гипотетического скандала, если с Габриэль что-то случится.
Тогда Гонсалес пошёл на принцип. Он направился к Жоану Лапорте. Он не просил, он требовал.
— Сеньор, это уже не шутки! — он швырнул на стол распечатанные сообщения с угрозами. — Посмотрите на это! Я не позволю, чтобы на территории нашего клуба, под присмотром наших же камер, с кем-то из наших сотрудников случилась беда! Если вы сейчас не дадите добро, и с ней что-то произойдёт, — он посмотрел президенту прямо в глаза. — Я лично обеспечу такой скандал, по сравнению с которым все истории с Гави покажутся детским утренником.
Лапорта молча слушал его тираду. Он смотрел то на Педри, то на леденящие душу распечатки.
— Успокойся, сынок, — наконец сказал он. — Хорошо. Я дам распоряжение. Но только в присутствии Рикардо. И чтобы об этом никто не узнал.
И вот он здесь. Стоял и смотрел, как на экране мелькали кадры: игроки, возвращающиеся с тренировок, обслуживающий персонал, курьеры. Каждый проходящий мимо камеры человек был потенциальной угрозой. Педри впивался глазами в экран, его всё существо было напряжено до предела. Он проломил эту стену бюрократии и равнодушия. Он прошёл этот путь, чтобы найти одно-единственное лицо. И теперь он был готов сделать всё, чтобы стереть его с лица земли.
Время в душной комнате безопасности растягивалось. Педри стоял, не двигаясь; его пальцы бессознательно впивались в собственные бицепсы. Каждый щелчок мыши, каждый новый промежуток времени, который охранник проматывал в ускоренном режиме, отдавался в его висках напряжённой пульсацией. Он жаждал увидеть хоть что-то — тень, мелькнувшую в неположенное время, подозрительную фигуру, застывшую у входа.
На экране мелькали знакомые лица. Вот Элизабет, её светлые волосы ярким пятном выделялись в серой череде кадров. Она шла, улыбаясь, её рука была зажата в руке Пабло. Это было ещё до того, как всё рухнуло. Гонсалес на мгновение отвел взгляд, чувствуя странный укол — не ревности, а скорее горечи за друзей, за ту боль, что ждала их всех впереди.
Потом его взгляд зацепился за другое. Пау Кубарси. Не один. Рядом с ним, сохраняя почтительную, но заметную дистанцию, шла Оливия Флик. Они появлялись несколько раз в разные дни. И что-то в их совместных появлениях было... странным. Неловким. Не похожим на случайные встречи коллег. Пау казался скованным, его обычно расслабленная осанка была неестественно прямой, а Оливия... она смотрела куда-то мимо него, но уголки её губ были поджаты в едва уловимом, скорее раздражённом, чем безразличном выражении. Педри нахмурился, но тут же отогнал от себя это наблюдение. Сейчас не до того.
— Проматывайте день получения последнего сообщения, — тихо сказал он охраннику. — И несколько дней до него. Особое внимание на вечерние и ночные часы.
Охранник кивнул, и кадры снова понеслись вперёд. Сумерки сменялись глубокой ночью. Огни на парковке. Одинокие фары проезжающих машин. Фигуры становились редкими, расплывчатыми тенями.
И вдруг брюнет резко выпрямился.
— Стойте! — его рука инстинктивно взметнулась вперёд, указывая на экран. — Назад. На десять секунд.
Охранник откатил запись. На экране был тёмный, плохо освещённый кадр с камеры, направленной на дальний торец здания, почти в слепую зону. Тень. Чья-то спина в тёмной толстовке с капюшоном, надвинутым на голову. Фигура быстро, почти крадучись, пересекла кадр и скрылась за углом. Слишком быстро, чтобы разглядеть что-либо.
— Это ничего не доказывает, — раздался спокойный голос начальника безопасности. — Мог быть кто угодно.
— Но это было в ту самую ночь, — сквозь зубы процедил Педри, его глаза горели. — Никто другой в это время здесь не появлялся. Проматывайте дальше. Смотрите все камеры в этом секторе. Он должен был куда-то выйти.
Они продолжили поиск, уже сосредоточившись на этой призрачной тени. Гонсалес не отрывал взгляда от мониторов, его всё существо было сосредоточено на одной цели — выследить, вытащить на свет этого скрывающегося в темноте недруга. Они были близки. Он чувствовал это.
Напряжение в комнате достигло пика. Они потратили ещё полчаса, пытаясь проследить путь таинственной фигуры в капюшоне. Но тень, словно призрак, растворялась в слепых зонах. Она появлялась на одном кадре, чтобы бесследно исчезнуть на следующем. Охранник щёлкал переключателями, меняя виды с разных камер, но маршрут невозможно было восстановить.
— Чёрт! — Педри с силой ударил кулаком по стене, отчего мониторы мелко задрожали. — Он знает все камеры! Он их обходит!
Мужчины обменялись обеспокоенными взглядами. Ситуация из гипотетической угрозы стремительно превращалась в доказательство наличия умного и осторожного преследователя.
— Есть ещё один вариант, — парень повернулся к ним. — Первый раз были ромашки. Давайте посмотрим запись за тот день.
Охранник начал лихорадочно пролистывать архив. Кадры понеслись назад, на несколько недель. Вот обыденная жизнь городка: тренировки, совещания, персонал.
— Стой, — скомандовал Педри. — Вот этот момент.
На экране Габриэль выходила из медицинского корпуса. И тут же из-за угла появилась девушка. Невысокая, с ярко-рыжими волосами, собранными в небрежный пучок. На ней была обычная уличная одежда. В руках она несла скромный букет ромашек. Девушка что-то весело напевала, подошла к одному из сотрудников службы безопасности, стоявшему у входа, и с лёгкой улыбкой протянула ему цветы. Тот, улыбнувшись в ответ, взял букет и кивнул. Всё выглядело как милая, ничего не значащая сцена.
— Так, — прошептал Педри. — Увеличьте лицо.
Изображение стало крупнее. Черты лица проступили чётче: веснушки, разбросанные по носу, большой рот, знакомые глаза...
— Я её... где-то видел, — медленно, с нарастающим недоумением, проговорил Лапорта, стоявший чуть позади. — Но не могу вспомнить, где. Не сотрудница, не игрок...
Педри не сводил глаз с увеличенного изображения. Память, наконец, выдала нужную информацию. Имя.
— Бернандита... — выдохнул он. — Её зовут Бернандита.
***
Полуденное солнце палило безжалостно, заливая поле стадиона ослепительным светом. На газоне кипела работа: свистки, крики тренеров, ритмичный стук мячей. Игроки первой команды, промокшие насквозь, отрабатывали комбинации.
На пустынных в этот час трибунах появилась одинокая фигура. Оливия медленно поднималась по бетонным ступеням, её каблуки отстукивали чёткий ритм. Она не спешила. Её взгляд, скрытый за тёмными очками, скользил по полю, будто проверяя невидимый чек-лист: состояние газона, работу технического персонала, общую атмосферу.
Именно в этот момент её взгляд встретился с другим. Кубарси, стоявший в стороне от основной группы и попивавший воду, поднял голову, словно почувствовав её присутствие. Их глаза встретились на секунду дольше, чем требовала простая вежливость. В его взгляде читалась привычная уже смесь надежды и лёгкого раздражения. В её — холодная, непробиваемая собранность. Она первая отвела глаза, продолжив свой обход, а он с силой швырнул бутылку в ящик и вернулся к тренировке.
Оливия, наконец, достигла нужного сектора и опустилась на сиденье рядом с Элизабет. Та сидела, сгорбившись над планшетом; её лицо было уставшим.
— Ну как продвигается подготовка к пресс-релизу по новому спонсору? — без предисловий спросила Флик, доставая свой собственный планшет. — Все видео отсняты?
Девушка вздрогнула, словно её выдернули из глубоких раздумий.
— Я... почти всё закончила. Осталось согласовать пару формулировок с их юристами. Они, как обычно, слишком категоричны.
— Категоричность — это их работа, — парировала Оливия, не глядя на неё; её пальцы быстро бегали по экрану. — Наша — найти компромисс, который устроит всех. Пришли мне черновики, я посмотрю, что можно ещё сделать. Кстати, как там обстоят дела с тем... — она сделала микроскопическую паузу. — Вопросом с Гави? Есть какое-то движение?
Элизабет сглотнула; её пальцы сжали край планшета.
— Пока нет. Его адвокаты ничего не комментируют. А...
— Я не про юридическую сторону, — резко перебила Оливия, не отрывая взгляда от поля, где игроки отрабатывали угловые. — Я спрашиваю, как у вас с ним дела. Лично.
Она замерла на секунду, удивлённая таким прямым вопросом.
— В общем-то... никак, — наконец выдохнула блондинка, глядя куда-то в пространство перед собой. — Мы не общаемся. Если только по работе, и то через третьих лиц.
Оливия медленно кивнула; её лицо оставалось невозмутимым.
— Понимаю. Что ж... Мне нравится ваша текущая позиция. Появление на мероприятиях вместе — это хороший ход. Создаёт нужный нарратив. Но, Лиз, — она наконец повернула голову и посмотрела на неё поверх очков. — В следующий раз, когда вас будут снимать вместе, постарайтесь сделать лицо поприветливее. В прошлый раз у вас было выражение, будто вы на похоронах своего любимого хомячка. Публика покупается на эмоции. Даже если они фальшивые.
Элизабет мысленно усмехнулась горькой, беззвучной усмешкой. «Сделать лицо поприветливее». Легко сказать. Как будто она может просто взять и стереть из памяти всё, что было — его слова, его взгляд, его руки на её бёдрах и леденящий холод, что остался после. Как будто она может по щелчку включить улыбку для камер, когда внутри всё сжато в один тугой, болезненный комок.
— Постараюсь, — сухо ответила она, снова утыкаясь в планшет.
— Отлично, — Флик вернулась к своим заметкам, считая тему исчерпанной.
В этот момент на поле резко и пронзительно прозвучал свисток. Обе девушки инстинктивно повернули головы.
Посреди изумрудного газона, неестественно скрючившись, лежала тёмная фигура. Это был Пау. Вокруг него уже суетились игроки, а тренерский штаб бежал с противоположной стороны поля. Его грудь судорожно вздымалась, пытаясь поймать воздух, которого, казалось, не было.
На трибунах на секунду воцарилась оглушительная тишина, а затем её разорвал крик тренера.
Оливия застыла, её лицо стало абсолютно белым. А потом сработал инстинкт. Она резко вскочила, срывая с лица очки, которые с глухим стуком упали на бетон.
— Вызовите врачей! Сейчас же! — крикнула Элизабет, уже слетая вниз по ступеням трибун с такой скоростью, что ветер свистел в ушах. Они выбежали на край поля, обгоняя медленно подъезжавший медицинский гольф-кар.
Оливия первой достигла лежащего Пау. Она бесцеремонно раздвинула столпившихся вокруг него игроков и рухнула на колени прямо на влажный газон. Её руки, обычно такие уверенные, дрожали. Она аккуратно приподняла его голову.
— Пау? Пау, ты меня слышишь? — её голос срывался на высокой, почти панической ноте. Она одной рукой поддерживала его затылок, а другой похлопывала его по щеке, пытаясь вернуть его в сознание. — Дыши. Просто дыши. Врачи уже едут.
Её пальцы вцепились в его взмокшие от пота волосы. В её глазах бушевала настоящая буря — страх, беспомощность и яростное, животное отрицание происходящего. Вся её безупречная выдержка, всё её профессиональное хладнокровие испарились, оставив лишь голый, первобытный ужас.
Кубарси продолжал судорожно хватать ртом воздух, его тело напрягалось в мучительных спазмах. Взор его затуманенных глаз метался, пытаясь сфокусироваться. Он видел расплывчатые силуэты, склонившиеся над ним, и два лица, в которые он так отчаянно вглядывался все эти недели.
Оливия смотрела на него с таким ужасом и болью, что ему, даже сквозь адскую боль, стало её жаль. По её щеке, смешиваясь с каплями пота, медленно скатилась единственная, чистая слеза и упала ему на лоб.
Элизабет, стоя на коленях с другой стороны, сжимала телефон в дрожащих пальцах и сквозь слёзы яростно прошипела:
— Если ты сейчас умрёшь, я тебя сама прикончу, идиот.
И сквозь волну удушья, сквозь боль и панику Пау почувствовал, как его губы дрогнули в сдавленной, едва заметной улыбке. Две девушки. Два его навязчивых идеала, два проклятия и две мечты. И вот они обе, в прямом смысле этого слова, стояли перед ним на коленях. Ирония судьбы была настолько оглушительной, что почти заглушала физические страдания.
В этот момент пальцы Оливии осторожно соскользнули вниз и сжали его ладонь.
«Даже если ради этого мне придётся умереть прямо сейчас... — промелькнула у него в помутневшем сознании бредовая, искажённая болью мысль. — Оно того стоило».
И тут к ним, запыхавшись, подбежала Габриэль, на ходу натягивая медицинские перчатки. Её взгляд за секунду оценил ситуацию — синюшность лица, прерывистое дыхание, отсутствие реакции.
— Нужно делать искусственное дыхание! — крикнула она, опускаясь рядом.
Но не успела она занять позицию, как Оливия, всё ещё сжимая руку Пау, резко наклонилась вперёд. Девушка не была врачом, она действовала на чистом, отчаянном инстинкте. Её губы накрыли его губы в попытке вдохнуть в него жизнь, вдохнуть обратно ту самую дерзкую, глупую и такую желанную душу, которая, казалось, вот-вот ускользнёт.
Наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь шипением кислорода из баллона, который уже подносили медики. Все застыли в ступоре. Элизабет приоткрыла рот, не в силах вымолвить ни слова. Кто-то из футболистов, стоявших кольцом, громко и неприлично присвистнул.
И тут из группы тренеров резко вышел вперёд Ханси Флик. Его лицо выражало леденящее бешенство. Он смотрел на свою дочь, склонившуюся над игроком в неестественно интимном жесте, с взглядом, который мог бы испепелить.
Или это он так о Кубарси беспокоился...
В этот момент Пау слабо закашлял. Спазм начал отпускать. Его дыхание, хоть и хриплое, стало более глубоким. Цвет медленно возвращался к его лицу.
— Что случилось? — крикнул кто-то из футболистов.
Габриэль, державшая его за запястье, чтобы проверить пульс, выдохнула с облегчением.
— Ему нужно в госпиталь.
Но Пау не слушал её. Его взгляд был прикован к Оливии. Она всё ещё сидела на коленях, её губы были приоткрыты от шока, а по щекам текли чёткие следы слёз. На его лице расцвела слабая, но самая искренняя и наглая улыбка за последнее время. Он жестом жалостливо подозвал её ближе.
— Пау? — тихо спросила она.
— Наклонись... — прохрипел он, едва слышно.
Она послушно приблизила ухо к его губам, ожидая каких-то последних указаний, ответов или чего-то важного.
И он, собрав остатки сил, прошептал ей прямо в ухо так, чтобы слышала только она:
— Я тут пока лежал... думал. И пришёл к выводу... что если наши гипотетические дети всё-таки будут встречаться... это, по сути, будет инцест.
Оливия резко отпрянула, словно её ударило током. Её глаза, полные слёз секунду назад, расширились от чистого, неподдельного изумления. А потом, к ужасу всех присутствующих, особенно её отца, с её губ сорвался сдавленный, истерический смех, смешанный с рыданием. Она смеялась над абсурдностью ситуации, над его идиотской шуткой, произнесённой на пороге возможной смерти, и над тем, что даже сейчас он нашёл способ свести её с ума.
***
Габриэль стояла у панорамного окна его гостиной, опираясь лбом о прохладное стекло. За ним расстилалась вечерняя набережная, утопающая в золотых огнях фонарей, которые отражались в тёмной глади воды. Она полюбила этот вид с первого дня. Это был их вид. Вид из их общего убежища.
Здесь, в этих стенах, ей было по-настоящему хорошо. Здесь она могла быть собой — не доктором Карлес, не дочерью знаменитого хирурга, не объектом сплетен, а просто Габи. Здесь они завтракали в тишине, смеялись над глупостями по вечерам, и здесь он обнимал её, когда ей было страшно. Это место стало символом её нового, настоящего счастья, такого хрупкого и такого желанного.
Почувствовав знакомое тепло за спиной, она не обернулась, лишь расслабилась. Его руки обвили её талию, а губы коснулись чувствительной кожи на её шее, чуть ниже мочки уха. Она закрыла глаза, погружаясь в это ощущение безопасности и покоя.
— Зло наконец повержено, — тихо произнёс Педри.
Брюнетка медленно кивнула, всё ещё глядя на огни за окном.
— Я до сих пор не могу поверить, — прошептала она. — Бернандита... Вроде взрослый, казалось бы, человек. Умная девушка. А заняться в жизни больше нечем было, кроме как... это.
В её голосе не было злости, лишь горькое недоумение и капля жалости. Жалости к той, чья собственная жизнь, видимо, была настолько пустой и несчастливой, что ей пришлось наполнять её чужими страхами.
Гонсалес крепче прижал её к себе.
— Она не маньяк, Габи, — тихо сказал он, его губы снова коснулись её виска. — Она просто... испугалась. Испугалась тебя, — его руки мягко скользнули по её плечам. — Ты умная, — поцелуй в щёку. — Талантливая, — поцелуй в другое плечо. — Красивая, — его губы коснулись уголка её губ. — И ты добиваешься всего сама. А для таких, как она, это... пугающе. Она пыталась не столько навредить, сколько просто... убрать тебя с дороги.
Габриэль смущённо засмеялась, пытаясь увернуться от его губ, но он крепко держал её.
— Перестань, — прошептала она.
Он послушался, отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. В его взгляде не было и тени насмешки, лишь глубокая, безоговорочная нежность.
— Хорошо, что всё это позади, — сказал Педри. — Теперь, когда я знаю, что ты в безопасности, я могу быть спокоен.
Габриэль смотрела на него, на человека, который сражался за неё с бюрократами, с угрозами, с её собственными страхами. Она подняла руку и коснулась его щеки.
— Спасибо тебе, — прошептала она. — И за спасение, и за терпение, и за эту тихую гавань, которую ты подарил мне своим присутствием. — За всё.
Парень не стал отвечать словами. Он просто притянул её к себе и поцеловал — долго, нежно и безраздельно, как целуют в первый и последний раз, запечатывая этим поцелуем конец одной истории и начало чего-то нового, светлого и ничем не омрачённого.
Он оторвался от её губ, и они оба тяжело дышали. Гонсалес не говорил ни слова. Его руки скользнули с её талии на бока, потом на плечи, сбрасывая с них тонкий кардиган.
Он сделал шаг назад, и его пальцы потянулись к подолу его собственной футболки. Медленно, не сводя с неё тёмных горящих глаз, он стал стягивать её через голову.
И у Габриэль перехватило дыхание.
Она, конечно, видела его раньше. Но сейчас это было иначе. При тусклом свете ночника его тело казалось не просто натренированным, а идеальным. Широкие плечи, каждый мускул пресса проступал под влажной от волнения кожей, стальные бицепсы... И шрамы. Он был не просто красивым мужчиной. Он был силой. Воплощением мощи, которая сейчас вся, без остатка, была направлена на неё.
Он стоял, позволяя ей смотреть. Потом его руки снова потянулись к ней, на этот раз к пуговицам её блузки. Пальцы расстёгивали их одну за другой. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Каждый звук отдавался в тишине. Ткань разошлась, и он мягко стянул блузку с её плеч.
Его взгляд упал на кружевной бюстгальтер, и он на мгновение замер. Потом его большие, сильные руки обхватили её талию, и он притянул её к себе. Кожа к коже. Горячее к горячему. Его голова склонилась, и губы прикоснулись к её шее, чуть ниже уха. Она вскрикнула, вцепившись пальцами в его волосы. Его дыхание обжигало, а язык вырисовывал влажные узоры на её коже, спускаясь к ключицам.
Одной рукой он поддерживал её за спину, а пальцы другой скользнули за её спину. Ловкое движение — и застёжка бюстгальтера расстегнулась. Он не стал торопиться, медленно стягивая бретели с её плеч, пока тонкая ткань не упала на пол.
Он оторвался, чтобы посмотреть на неё, и снова у неё перехватило дыхание, но теперь от его взгляда. Он смотрел на её обнажённую грудь с таким благоговением, с таким немым восторгом, что ей стало не стыдно, а... хорошо. Желанно. Прекрасно.
Её руки задрожали, когда она потянулась к его джинсам. Пряжка поддалась, молния распахнулась. Он помог ей, скинув их вместе с боксёрами одним движением. И вот они стояли друг перед другом — полностью обнажённые, беззащитные и прекрасные в этой нагой правде.
Он был идеален. Напряжённый, мощный, весь устремлённый к ней. А она, под его взглядом, чувствовала, как тает последний лёд страха и неуверенности. Он смотрел на неё, и она видела в его глазах не просто желание, а признание. Признание её красоты, её силы, её права быть здесь, с ним.
Он протянул к ней руку, и она приняла её, позволяя ему вести себя к кровати. Он опустил её на прохладную простыню, и его губы снова нашли её, но теперь в этом поцелуе не было ни капли прежней нежности — только огонь, долго тлевший и наконец вырвавшийся на свободу.
Его руки скользили по её бокам, вдоль рёбер, к талии, заставляя её выгибаться под ним. Каждое прикосновение было одновременно властным и восхищённым, словно он заново открывал для себя каждую линию её тела. Она отвечала ему с той же стремительной страстью; её пальцы впивались в его мощные плечи, срывая с губ его имя, которое тонуло в горячем влажном поцелуе.
Он оторвался, чтобы перевести дух; их взгляды встретились — тёмные, полные немого вопроса и такого же немого согласия. Всё, что было до этого — страх, угрозы, неопределённость — растворилось, сгорело в этом пламени. Остались только они. Двое.
И тогда он снова поцеловал её, и в этом поцелуе была примитивная радость от того, что они молоды, живы и наконец-то вместе. По-настоящему.
***
Вечер тянулся лениво, на столе стояла пара бокалов с красной жидкостью. Элизабет лежала на диване, чувствуя, как тепло вина растекается по телу, притупляя острые углы. Жуао склонился над ней, его тень накрывала её с головой. Его поцелуи были настойчивыми, влажными, и в них было желание.
Его руки сжимали её талию через тонкую ткань футболки, пытаясь прижать её ближе. Потом одно его колено упёрлось в мягкую ткань дивана между её бёдрами, заставляя её ноги инстинктивно раздвинуться, чтобы дать ему место. Его тело стало тяжелее, наваливаясь на неё, а его губы переместились на её шею, оставляя влажные, горячие следы. Всё происходило по знакомому сценарию — побег, забвение, физическое заглушение душевной боли.
И вдруг, словно кто-то выдернул пробку. Из ниоткуда, из самой глубины, хлынула волна. Сначала это был просто прерывистый вздох. Потом — дрожь в подбородке. А затем её тело содрогнулось от беззвучного, но отчаянного рыдания. Слёзы хлынули ручьём, смешиваясь с его поцелуями.
Жуао замер, его тело напряглось. Он резко отстранился, его глаза теперь широко распахнулись от испуга и непонимания.
— Лиз? — его голос прозвучал хрипло. — Что случилось? Я... я сделал тебе больно?
Феликс не пытался снова прикоснуться к ней; его руки повисли в воздухе. Блондинка не могла ответить. Она лишь закрыла лицо руками, её плечи судорожно вздрагивали.
Он притянул её к себе не как любовник, а как друг, позволяя ей разрыдаться у него на груди. Его ладонь медленно гладила её по спине, а он сам тихо и успокаивающе шептал что-то невнятное прямо ей в волосы.
— Всё хорошо... Всё хорошо, Лиз... Я здесь...
Но её истерика не утихала. Это были слёзы, копившиеся неделями, и теперь они вырывались наружу с такой силой, что казалось, вот-вот разорвут её на части.
Когда самые сильные спазмы наконец прошли и она осталась лежать измождённой и пустой, он заговорил снова.
— Лиз... Так нельзя, — он аккуратно отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. Её лицо было распухшим и красным. — Это... это не помогает. Ни тебе, ни мне.
Она сглотнула, пытаясь привести в порядок сбившееся дыхание.
— Я знаю... — прошептала она. — Просто... иногда так хочется забыться. Чтобы ничего не чувствовать.
— Я понимаю, — он кивнул. — Но мы оба пытаемся убежать — ты от него, я от... — он сделал паузу, и тень промелькнула в его взгляде. — От своих призраков. Но мы просто делаем друг другу больнее. Используем друг друга как пластырь, который не держится.
Она медленно села, утирая лицо рукавом. Слёзы снова навернулись на глаза.
— Ты прав, — прошептала она.
Он тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу.
— Значит, решено. Мы остаёмся друзьями. Только друзьями. Потому что иначе... иначе мы просто потеряем друг друга. А ты... ты слишком хорошая, чтобы позволить этому случиться.
Он протянул ей руку. Она посмотрела на его ладонь, потом в его глаза и медленно, почти нерешительно, положила свою в его.
— Друзья, — тихо подтвердила она.
Он мягко сжал её пальцы и помог ей подняться. Они стояли друг напротив друга — два одиноких человека, которые поняли, что не могут быть спасением друг для друга. Воздух между ними очистился от страсти, но наполнился горечью неизбежного и тихой грустью о том, что могло бы быть, если бы их сердца не были разбиты и заняты другими.
***
tg: spvinsatti