Глава 36: Ненавижу
Бернандита сидела в углу бара, вцепляясь пальцами в стакан с дешёвым виски. Каждый глоток обжигал горло, но эта боль была ничто по сравнению с тем, что разрывало её изнутри.
Ненависть. Чистая, концентрированная, как кислота.
Она ненавидела доктора Пруну. Этого старого пигмея с его снисходительными похлопываниями по плечу и взглядом, полным сожаления. «Не вышло, девочка. Бывает».
Она ненавидела эту суку Габриэль Карлес. Святую Габри с её идеальной улыбкой, идеальными волосами и идеальным папой, который одним звонком открывал все двери. Она встала перед её мысленным взором — высокая, красивая, уверенная. Та, кому всё давалось просто. Та, у кого было всё, чего Бернандита добивалась потом и кровью.
И она ненавидела конченного Педри. Красивого и тупого принца, который смотрел на эту Карлес так, будто она — восьмое чудо света. Как будто таких, как Бернандита, не существовало вовсе.
Стажировка. Эта проклятая, долгожданная стажировка в «Барселоне»! Она была для неё всем. Не просто строчкой в резюме. Это был билет. Билет из её убогой квартирки на окраине, от вечных счетов и унизительных подработок в мир настоящей медицины, престижа и признания. Она работала для этого всю свою сознательную жизнь. Вкалывала, как лошадь, пока другие тусовались. Зубрила ночами, пока они целовались в парках. Она прошла все круги ада конкурсного отбора, доказала свою компетентность!
А теперь что? Что теперь, блять?
Всё кончено. Её вышвырнули. Выставили за дверь, как какую-то вонючку. И всё потому, что святая Габри испугалась каких-то записок.
И не важно, что именно она их отправляла.
Бернандита понимала. Понимала с самого начала. У неё не было ни единого шанса против Габриэль Карлес. Никогда. Она была лишь тенью на фоне её сияния. Но она надеялась, что упорством, трудом, знаниями... что хоть что-то будет иметь значение. Какой наивный, смешной идиотизм.
И вот она здесь. В «Чёрной Пантере», баре, который славился своими сомнительными посетителями — нуворишами, мажорами, искателями шлюх и дешёвых развлечений. Бар кишел богатыми мужчинами. Может, хоть так? Может, хоть здесь ей что-то светило? Найти какого-нибудь усатого идиота с толстым кошельком, который возьмёт её содержанкой? Утереть этим всем нос? Или просто напиться в стельку, чтобы забыть, что её мечта, её будущее, всё, ради чего она жила, было растоптано ногой человека по имени Габриэль Карлес.
Она допила виски и с силой поставила стакан на столик. Нет. Она не сдастся. Они все ещё пожалеют. Каждый из них.
Бернандита рванула на танцпол, сливаясь с пульсирующей массой тел. Она не танцевала, она выплёскивала наружу всю свою злость и отчаяние. После каждого танца она возвращалась к барной стойке, проглатывая очередную порцию отравы, пытаясь сжечь алкоголем незаживающую рану.
— Эй, красотка, новенькая? — крикнул ей какой-то уже изрядно поддатый мужчина с сединой на висках. — Тут у нас традиция одна! Все самые страстные поцелуи, что случаются в этом уголке, — он мотнул головой в сторону затемнённой ниши. — Мы запечатлеваем! Смотри!
Он указал на всю стену за барной стойкой. Она была увешана полароидными снимками. Сотни пар, слившиеся в поцелуях. Где-то стыдливо, где-то отчаянно, где-то пьяно и небрежно. Бернандита скривила губы в брезгливой усмешке. Какая пошлость.
Её взгляд лениво скользил по снимкам. И вдруг остановился. Она протёрла глаза, не веря. Потом наклонилась ближе.
На одном из фото, сделанном явно скрытой камерой, были запечатлены двое. Девушка, прижатая к стене, и парень... Его профиль, его бесстыдная, хищная ухмылка были узнаваемы с первого взгляда. Истон Ромеро.
И девушка была не незнакомкой. Это была Габриэль. Габриэль Карлес.
Бернандита застыла, её пальцы впились в край стойки. В голове что-то щёлкнуло, сложившись в чудовищную, восхитительную картину.
Какая... какая ирония... Видимо, клан Элизабет всё никак не отпускал Педри. Или... или святая Габри оказалась не такой уж и святой.
Весь её гнев, вся боль внезапно обрели фокус. Это была не просто неудача. Это был знак. Судьба сама протягивала ей оружие. Габриэль, эта идеальная, неприкосновенная принцесса, целовалась в грязном баре с лучшим другом Элизабет, известным бабником и гулякой. И Педри, её верный рыцарь, ничего не знал!
Бернандита откинула голову и залилась тихим, почти безумным смехом. Она всегда чувствовала, что удача где-то рядом. Что вселенная не может быть настолько несправедлива только к ней. И вот оно. Доказательство. Компромат, который мог разрушить ту самую идеальную жизнь, что отняли у неё. Она вытащила телефон и, дрожащими от возбуждения пальцами, сделала чёткий снимок полароида.
***
Вечер выдался у Пабло тяжёлым. Возможно, виной тому была вынужденная пауза в командных тренировках, оставившая его без привычного выброса адреналина. А может, всё это — накопившаяся за последние месяцы усталость от постоянного давления, сплетен и необходимости постоянно быть настороже. Он чувствовал себя выжатым, как лимон, и единственным разумным решением видел лечь спать пораньше, чтобы хоть как-то перезагрузиться.
Гави уже погружался в тяжёлый, беспокойный сон, когда его сознание пронзил настойчивый, раздражающий звук. Звонок в дверь. Короткий, резкий, потом ещё один. Кто-то не просто звонил, а в прямом смысле слова долбился в его дверь.
Парень с силой выдохнул, сбросил одеяло и, натянув первые попавшиеся штаны и футболку, босиком побрёл к входной двери. В голове проносились самые неприятные варианты — журналисты, назойливые фанаты, может, даже полиция.
— Кто там? — проворчал он, не открывая глаз.
В ответ дверь снова задрожала от ударов. Стиснув зубы, он резко дёрнул её на себя, готовый выплеснуть на нарушителя спокойствия всю свою накопленную злость.
Однако вместо этого на него буквально свалилась Элизабет.
Она влетела в прихожую, едва не сбив его с ног, и прислонилась к косяку, тяжело дыша. От неё пахло дорогим алкоголем, её волосы были растрёпаны, на щеках горел нездоровый румянец, а в глазах стояла та самая дерзость, что сводила его с ума.
Пабло отшатнулся.
— Какого чёрта!? Ты вообще в своём уме? Что тебе нужно?
— Пришла разъяснить моментики, — начала она. — Ты назвал меня шлюхой. И я хочу понять... что именно я сделала, чтобы заслужить это?
— Ты ебанутая?
— Отвечай!
Пабло усмехнулся.
— О, серьёзно? Ты пришла ночью, пьяная, чтобы поговорить об этом? Может, начнём с того, что ты переспала с моим другом?
— Я не спала с Жуао! — прошипела она. — Мы целовались, да! И это было ошибкой! Но это всё!
Она сделала шаг к нему.
— А теперь скажи мне, в какой именно момент я «продалась»? Когда согласилась на твой дурацкий пиар, чтобы помочь тебе, хотя мне больно находиться рядом с тобой? Или когда, будучи свободной девушкой, позволила другому парню поцеловать себя?
— Ты перепрыгнула от меня к нему за пару дней! — парировал он.
— Какие пару дней? — её голос сорвался. — Мы расстались больше месяца назад, Пабло! Месяц! И знаешь, почему? Потому что я не знала, чему верить! Я не знала, где правда, а где ложь! Я сходила с ума от того, что творилось вокруг тебя!
Она с силой провела рукой по лицу, смахивая предательские слёзы.
— Я ушла не к Жуао! Я ушла, потому что не могла больше дышать этим воздухом! А он... он просто появился. И да, мне было настолько плохо, что я позволила ему быть рядом. Это моя вина? Да! Но это не делает меня шлюхой! Это делает меня человеком, который ошибся, пытаясь залатать дыру, которую ты оставил в моей жизни! Между ним и мной всё кончено, кстати!
— Вау, я удивлён. Думал, что он устанет от тебя гораздо раньше.
— А тебя это вообще касается? — её щёки залились краской. — Или ты, как всегда, просто ищешь повод для очередного оскорбления?
— Ты врываешься ко мне домой среди ночи с истерикой, а я не имею права интересоваться твоей плачевной личной жизнью? Может, он всё-таки оказался не таким уж и терпеливым, раз ты снова здесь, на пороге того, кого ты так легко променяла?
— Я пришла не для этого! — выкрикнула она. — Я пришла за... — она запнулась, сама не зная, за чем. — Я пришла, чтобы ты перестал видеть во мне монстра! Чтобы ты наконец понял, что я не враг!
— А кто же тогда? — он шагнул вперёд, заставляя её отступить в прихожую. — Если не враг, то кто? Друг? Бывшая, которая приползает, когда новый кавалер её бросил?
— Он меня не бросал! Мы решили остаться друзьями! Потому что мы оба понимаем, что используем друг друга, чтобы забыть других людей!
— Как трогательно! — Гави язвительно улыбнулся. — Нашла себе такого же несчастного. И что, теперь вы будете вместе лить слёзы в подушку? Или ты уже бежишь к следующему, пока я пытаюсь добиться справедливости?
— А я что, по-твоему, делала? — горько усмехнулась она. — Я была рядом, и да, в итоге я не выдержала!
— О, прости, что мои проблемы оказались для тебя слишком тяжёлыми! — он с силой провёл рукой по волосам. — Я думал, ты сильнее. Я думал, мы команда. А ты оказалась просто... слабой. Слишком слабой, чтобы выдержать давление. И когда стало тяжело, ты просто сбежала. В самые трудные моменты ты всегда сбегаешь, Лиз!
— Я не сбежала! Я пыталась спасти себя!
— Ну класс! — он рявкнул и с размаху швырнул на пол хрустальную вазу, стоявшую на консоли. Стекло разлетелось с оглушительным пронзительным звоном, и осколки, словно слёзы, брызнули во все стороны.
Они стояли, тяжело дыша, посреди разрушенной прихожей, лицом к лицу. И тогда Пабло, не в силах больше сдерживаться, резко рванулся вперёд. Он не схватил её грубо, его движение было порывистым, почти отчаянным. Он вцепился в её плечи, притягивая так близко, что их лбы почти соприкоснулись.
— Ненавижу тебя, — прошипел он.
— И я тебя ненавижу, — выдохнула она, её собственное дыхание сбилось, а слёзы, наконец, потекли по щекам. — Ненавижу за то, что ты заставил меня усомниться в нас. За то, что отнял ту веру, что была у меня в тебя.
— Значит... — парень выдохнул, его руки всё ещё сжимали её плечи. — Значит, нам лучше держаться подальше друг от друга.
Блондинка медленно кивнула, свежие слёзы катились по её щекам, смешиваясь со следами старых.
— Да, — прошептала она. — Держаться подальше.
Они стояли так, в сантиметрах друг от друга, их лбы почти соприкасались, дыхание смешалось. Вся боль, вся злость, все невысказанные слова висели в воздухе густым облаком. И в этот момент отчаяния, когда казалось, что рушится всё, их тела решили всё за них.
Он не потянул её. Она не бросилась к нему. Это было одновременное, неудержимое движение. Его губы нашли её губы с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Отчаянно, голодно, яростно.
Её руки впились в его волосы, притягивая его ближе, ещё ближе, словно пытаясь вобрать его в себя, стереть границы, стереть всю боль этого вечера, этого месяца, этой жизни. Его руки соскользнули с её плеч на спину, прижимая её к себе так сильно, что кости трещали. Они целовались, как тонущие, хватающиеся друг за друга в последней попытке выжить. В этом поцелуе была вся их невысказанная тоска, вся злость, которая внезапно нашла единственный возможный выход, и та животная, неистребимая связь, которую не могли разорвать ни обиды, ни время, ни чужие люди.
Руки Элизабет потянулись к подолу его футболки, пытаясь стянуть её. Её пальцы скользили по горячей коже его спины, и он издал глухой стон; его собственные руки сжимали её бёдра через тонкую ткань брюк.
Но вдруг он схватил её запястья, отстранив их от себя.
— Стой! — его голос прозвучал хрипло, прорываясь сквозь тяжёлое дыхание. — Ты пьяна.
Она попыталась высвободиться.
— Зато ты трезвый.
Она снова притянула его к себе, поймав его губы в своём властном, требовательном поцелуе. Он на мгновение поддался; его тело отозвалось знакомым огнём. Но потом снова напряглось.
— У меня дежавю, — прошептал он ей в губы; его лоб прижался к её лбу.
— Ничего страшного, — она провела языком по его нижней губе, заставляя его содрогнуться. — У нас такое бывает.
Её настойчивость была почти невыносимой. Он чувствовал, как его собственная воля тает под её прикосновениями. С глухим стоном он снова погрузился в поцелуй, но на этот раз его движения стали более властными. Он развернул её и, не разрывая поцелуя, повёл в сторону спальни.
Они рухнули на кровать, и её руки снова потянулись к нему, пытаясь стянуть с него одежду и прижать его к себе. Но он поймал её запястья и придавил тело девушки всем весом, не давая ей двигаться. В её глазах вспыхнуло недоумение и протест.
— Какого черта...
— Спокойной ночи, Элизабет, — усмехнулся он.
И прежде чем она успела что-то сказать, он перевернул её на бок, прижавшись к ней сзади и крепко обняв, словно опасаясь, что она исчезнет или снова начнёт своё наступление. Его руки сомкнулись на её талии, не позволяя ей развернуться.
— Пабло! — прошипела она, пытаясь вырваться, но его объятия были стальными.
— Спи,— был единственный ответ, прозвучавший у неё в волосах.
Он не удерживал её, чтобы причинить боль или продемонстрировать власть. Он удерживал её, потому что боялся, что если он её отпустит, она снова начнёт разрушать себя и его этим ядовитым, отчаянным желанием, рожденным из ссоры и алкоголя. И потому что, даже через всю эту боль и гнев, он не мог позволить ей сделать ещё одну ошибку, за которую им обоим потом будет невыносимо горько. В тишине комнаты, прижавшись к его груди, она постепенно перестала сопротивляться, её дыхание выровнялось и стало глубоким, а его руки, всё так же крепко державшие её, стали не оковами, а единственным якорем в бушующем море их общих страстей и обид.
***
Дорога к дому родителей Габриэль казалась ей дорогой на эшафот. Каждый поворот, каждое знакомое здание вызывало у неё приступ тошноты. Она сидела, сжавшись на пассажирском сиденье машины Педри, и безучастно смотрела на проплывающие за окном огни. Её ладони были холодными и влажными, а сердце бешено колотилось, угрожая выпрыгнуть.
— Всё будет хорошо, — его спокойный голос прозвучал как гром среди ясного неба.
Она лишь сжала губы, не в силах ответить. Хорошо? В доме, где каждый взгляд, каждое слово её отца были безмолвным экзаменом? Где она с детства училась дышать тише, говорить взвешеннее и быть безупречной, чтобы не разочаровать?
Они подъехали к внушительному классическому особняку. Свет из высоких окон казался ей прожекторами концлагеря. Гонсалес выключил двигатель, повернулся к ней и мягко взял её за подбородок.
— Смотри на меня, Габи, — посмотрел он на неё. — Ты не на допросе. Мы пришли познакомить твоего отца с человеком, который от тебя без ума. Всё. Я здесь с тобой.
Он вышел из машины, обошёл её и открыл ей дверь, протянув руку. Его спокойствие было почти осязаемым. Брюнетка взяла его руку, чувствуя, как её собственная дрожит.
Дверь открыла её мать, Мария. На её лице была лёгкая, встревоженная улыбка.
— Габриэль, дорогая! Наконец-то! И это... Педри? Проходите, проходите.
Их провели в столовую. За длинным полированным столом, под строгим взглядом фамильных портретов, сидел Жоан Карлес. Он не встал. Его холодный и оценивающий взгляд скользнул по дочери и уставился на Педри.
Габриэль почувствовала, как подкашиваются ноги. Казалось, все звуки — тиканье часов, звон хрусталя — звучали оглушительно громко. Она видела, как её отец изучает Педри — его простую, но дорогую рубашку, его спортивную осанку, его открытое лицо. И каждый момент этого молчаливого изучения был для неё пыткой.
— Добрый вечер, доктор Карлес, — первым нарушил тишину брюнет. Его голос был ровным, полным уважения, но без и тени заискивания. Он пожал руку её отцу. — Большое спасибо, что пригласили нас.
— Садитесь, — коротко кивнул Жоан.
Габриэль села, чувствуя себя школьницей, пойманной на списывании. Весь её взрослый успех, её профессиональные достижения — всё это испарилось в этом кабинете под этим взглядом. Она была просто непослушной дочерью, приведшей в дом «какого-то футболиста».
Педри же, напротив, казался воплощением спокойствия. Он отодвинул для неё стул, сел сам и с лёгкой, непринуждённой улыбкой обратился к её матери:
— Сеньора Карлес, какой восхитительный аромат доносится с кухни. Вы, должно быть, потратили весь день на готовку.
Его простое человеческое замечание слегка разрядило обстановку. Мария улыбнулась. Но брюнетка не могла расслабиться. Она сидела, ожидая, когда её отец начнёт свой допрос, чувствуя, как ужас сжимает её горло всё туже и туже. А Педри сидел рядом; его плечо касалось её плеча, безмолвно напоминая ей, что он — её крепость и сегодня он не отступит.
— Габриэль, дорогая, поможешь мне на кухне доделать соус? — сказала Мария.
Габриэль метнула испуганный взгляд на Педри, но он лишь мягко кивнул ей, словно говоря: «Всё в порядке». Она нехотя последовала за матерью, оглядываясь через плечо, пока дверь в столовую не закрылась, оставив двух мужчин наедине.
Тишина. Жоан Карлес откинулся на спинку стула, его пальцы сложились домиком.
— Ну что ж, — начал он. — Повторю то, что уже говорил ранее. Я сомневаюсь в серьёзности ваших намерений, молодой человек. Футбол — карьера недолгая. А моя дочь привыкла к стабильности.
Парень не стал опускать глаза. Он встретил взгляд мужчины прямо.
— Я понимаю ваши опасения, сеньор Карлес. Но позвольте с вами не согласиться. Мои намерения в отношении Габриэль абсолютно серьёзны. И я не намерен исчезать после окончания своей карьеры, о которой, к слову, мы говорим в сослагательном наклонении, ведь она ещё в самом разгаре.
— Любовь, — Жоан усмехнулся. — Красивое слово. Но что оно значит для человека, чья жизнь — это постоянные перелёты, тренировки и скандалы в прессе? Вы можете гарантировать ей спокойствие? Защиту от всего этого... шума?
— Гарантировать спокойствие в нашем мире невозможно, — честно ответил Педри. — Но я могу гарантировать, что всегда буду рядом, чтобы это спокойствие ей обеспечить. И что этот «шум» никогда не станет для неё угрозой, пока я жив. Я уже доказал это, сеньор. Когда на неё ополчились газеты, я был с ней. И когда ей угрожала настоящая опасность, я был с ней. Не её отец, не её коллеги. Я.
Жоан Карлес внимательно слушал, его лицо оставалось непроницаемым.
— Вы говорите уверенно. Но молодость часто бывает самоуверенной.
— Это не самоуверенность, — парировал Педри. — Это ответственность. Я прекрасно понимаю, что взял на себя. И я готов нести этот груз. Потому что она того стоит.
Они смотрели друг на друга через стол — опытный, умудрённый жизнью хирург и молодой, но не по годам зрелый спортсмен. Напряжение между ними было почти осязаемым.
И тут Жоан Карлес неожиданно отодвинул стул и поднялся.
— Кажется, для такого разговора нам требуется нечто более крепкое, чем вода, — произнёс он и направился к старинному буфету, где стояли несколько дорогих бутылок. — Выпьете?
Это был не просто жест гостеприимства. Это было признание. Признание того, что Педри — не мальчик, с которым можно говорить свысока, а мужчина, с которым стоит вести серьёзный разговор. Парень кивнул.
— С удовольствием, сеньор.
Жоан вышел из комнаты.
Лёд был сломан. Настоящий разговор только начинался.
Внезапно в кармане Педри тихо завибрировал телефон. Он машинально достал его, ожидая увидеть сообщение от брата или кого-то из команды. Но имя отправителя заставило его кровь похолодеть. Бернандита.
Он открыл сообщение.
«Знаю, мы на ножах. Но я тебе всё же благодарна. За тот классный секс. Считай это ответным подарком. Красиво вышло, правда?»
Он опустил взгляд ниже...
Чёрно-белый полароид, снятый, судя по всему, в каком-то баре. На снимке были запечатлены двое, прижавшиеся к стене в страстном поцелуе.
Педри замер. Мир вокруг него сузился до размеров экрана. Он слышал, как его собственное сердце заколотилось в ушах. Это было... невозможно.
Габриэль и Истон...
Он сидел, уставившись на экран, не в силах пошевелиться. Шум из кухни, где смеялись девушка и её мать, долетал до него как из другого измерения. Он смотрел на снимок, на губы своей девушки, прижатые к губам... Истона. Черт возьми! И всё, что он строил здесь сегодня — всё это доверие, эта уверенность, это тяжёлое, но важное признание её отца — рухнуло в одно мгновение. Лёд был не просто сломан. Он был растоплен ледяной волной предательства, и Педри оказался один посреди этого внезапно наступившего арктического холода.
***
tg: spvinsatti