Глава 37: Почему ты молчишь?
Итак, друзья! Произошел мой проеб, эта глава была упущена, поэтому я ее публикую сейчас. Для тех, кто читает эту работу позже, все будет хорошо, но остальным советую восполнить пробел.
ВНИМАНИЕ СПОЙЛЕР:
события этой главы происходят после того, как Педри получил сообщение.
Пау только упал в обморок на поле, а Флик еще их не застукал. на взаимоотношения ПаблоЛиз не влияет.
***
Педри сидел с телефоном в руке. Сначала была просто пустота — белый, оглушающий гул в ушах, будто кто-то выстрелил в упор, но звук ещё не долетел. Потом, медленно, как лава, поднялось осознание. И за ним — волна такого чудовищного, такого абсурдного непонимания, что ему физически стало дурно.
Что... что это, блять, вообще такое?
Он уставился на пиксели на экране, пытаясь силой воли найти изъян, подвох, монтаж. Но нет. Полароид. Габриэль. Истон. Его девушка. И его... кто Истон? Приятель? Знакомый? Лучший друг его бывшей? Человек, чьё имя всегда было синонимом лёгкости, баловства и полного отсутствия каких-либо моральных принципов, кроме собственного удовольствия.
Как?
Мозг, отказываясь принимать картинку целиком, начал лихорадочно перебирать обрывки, строить версии, одна нелепее другой.
Может, её заставили? Нет, Истон не из тех, кто принуждает. Шантаж? Но какой, нахуй, шантаж мог заставить её целоваться с этим... этим павлином?
Другая версия, более мерзкая и правдоподобная, тут же впилась когтями в горло.
А может, она сама? Может, это её выбор? Истон — это же прямо противоположное всему, что есть у Педри. Беззаботный, циничный, не обременённый никакой ответственностью. Может, её потянуло на что-то лёгкое? После всей этой истории с угрозами, с отцом... ей захотелось просто забыться?
Он посмотрел на дверь, за которой слышались её смех и голос матери. Этот смех сейчас резал его, как нож. Всё, что было между ними — их ночь, её доверие, её слёзы на его плече, её испуганные глаза, когда она получила первую угрозу, — всё это в один миг превратилось в пыль. В гротескный, пошлый фарс.
И тут его накрыла вторая волна — не боли, а дикого, истерического смеха. Он сидел в столовой у строгого отца своей девушки, только что доказав тому, что он серьёзный, ответственный мужчина, а не ветреный мальчишка, и в этот самый момент получал фотографию, на которой эта самая девушка страстно целуется с воплощением всего легкомысленного и ненадёжного, что только можно представить.
Да вы, блять, издеваетесь? — пронеслось у него в голове. Это какая-то пьяная шутка? Сон?
Он, Педри Гонсалес, взрослый, состоявшийся мужчина, звезда мирового футбола, сидел и не знал, как реагировать.
Как разобраться с этой хуйнёй?
Потому что всё его взросление, весь его опыт отношений укладывался в один паттерн — Элизабет. Красивая, яркая, нестабильная Элизабет, которая в итоге выбрала его лучшего друга. И вот теперь, спустя год, история будто отвратительный ремейк повторялась с пугающей точностью. Только теперь его девушка целовалась не с его другом, а с... Истоном Ромеро. Человеком, которого он как соперника хоть и воспринимал, но точно не в отношениях с Габриэль.
Неужели это его проклятье? Привлекать женщин, которым в итоге становятся нужны кто угодно, только не он? Сначала Пабло, теперь этот... клоун.
По-другому он выразиться не мог.
Варианты действий проносились в голове, как в карусели.
Вариант первый: встать и уехать. Молча. Оставить их всех тут, с их ужином и их ложью. Просто исчезнуть. Но это будет выглядеть как побег и станет подтверждением для её отца, что он был прав — футболист, ветреный мальчишка.
Вариант второй: дождаться, когда Габриэль вернётся, и ткнуть ей телефоном в лицо. Устроить сцену. Выяснять всё здесь и сейчас, на глазах у её родителей. Превратить этот и без того хрупкий вечер в ад. Но что это даст? Крики, слёзы, унижения. И что в итоге? Она будет оправдываться или, что хуже, подтвердит это. И тогда всё рухнет окончательно.
Вариант третий: сделать вид, что ничего не произошло. Высидеть этот ужин. Улыбаться, поддерживать беседу, пожать руку её отцу на прощание. А потом, когда останутся одни... А что потом? Что он скажет ей, когда останутся одни? «Извини, дорогая, я получил милое фото от твоей поклонницы, давай обсудим»?
Мысли путались, гнев и боль сменялись леденящим душу отстранением. Он смотрел на свою руку, лежащую на столе, и думал о том, как несколько минут назад эта же рука держала её.
Как он чувствовал её доверие, её надежду.
А может, это провокация? Эта сумасшедшая Бернандита могла всё подстроить. Сфабриковать фото. Но зачем? Чтобы разрушить их отношения? Но какой смысл, если её уже выгнали?
Или... чтобы отомстить лично ему?
Он вспомнил сообщение: «Считай это ответным подарком». Подарком за что? За то, что он защитил Габриэль? За то, что её, Бернандиту, вышвырнули из её мечты?
Или за то, что выбрал не её?
Да, это похоже на её больной почерк.
Но даже если это подстава, даже если фото — фейк, один только факт его получения в такой момент был ударом ниже пояса. Это пятно. Тень, которая теперь, вероятно, навсегда ляжет на его отношения с Габриэль. Его доверие к ней было подорвано в один миг.
Он услышал шаги в коридоре. Время на раздумья истекло.
Брюнет сделал глубокий, дрожащий вдох, сунул телефон в карман и поднял голову. Его лицо стало спокойным, хотя внутри бушевала настоящая буря. Он должен был выбрать. Сейчас. И от его выбора зависело всё.
Он посмотрел на дверь, за которой была Габриэль. Она мягко улыбалась.
И точно не выглядела как та, что могла ему изменять.
Но ведь Элизабет тоже...
Каким бы ни был его следующий шаг, обратной дороги уже не было.
Дверь в столовую открылась, и вернулись девушка с матерью, неся салатницу. Воздух мгновенно стал душным, но только для Педри. Для остальных всё было как прежде.
— Ну вот, теперь можно и по-настоящему поужинать, — улыбнулась Мария, расставляя тарелки.
Габриэль села на своё место; её плечо снова легонько коснулось плеча Педри. Обычно это прикосновение заставляло его расслабляться и наполняло теплом. Сейчас оно жгло, как раскалённое железо. Он инстинктивно, почти незаметно отодвинулся на сантиметр.
Этого было достаточно.
Габриэль тут же это почувствовала. Её взгляд скользнул по его профилю — он был напряжён, челюсть сжата.
Что-то явно не так.
— Педри, передай, пожалуйста, хлеб, — попросила Мария.
Он медленно, будто его конечности налились свинцом, повернулся, взял хлебницу и протянул её.
— Спасибо.
Жоан Карлес, вернувшийся с бутылкой коньяка, разливал напиток по бокалам. Он что-то говорил о выдержке и вкусе. Педри кивал, делая вид, что слушает, но в ушах у него стоял оглушительный шум. Он видел, как движутся губы отца Габриэль, но не слышал слов. Его мозг был занят только одним — прокручиванием того чёртового снимка. Губы Габриэль. Губы Истона. Её пальцы, вцепившиеся в его рубашку. Её закрытые глаза... или они были открыты? Он даже не мог вспомнить.
— ...не правда ли, Педри? — обратился к нему Жоан.
Он вздрогнул.
— Простите, сеньор? Я... немного задумался.
— Я говорю, что в наше время игрокам приходится несладко с этим бешеным ритмом игр, — повторил доктор Карлес, изучающе глядя на него.
— А... да. Да, конечно,— парень заставил себя улыбнуться. Улыбка получилась кривой и натянутой.— Это большая нагрузка. Но мы справляемся.
Он почувствовал, как пальцы брюнетки осторожно коснулись его руки под столом. Лёгкое, вопрошающее прикосновение. Она спрашивала, в чем дело?
И тут в нём что-то ёкнуло. Грязный, низменный, мудацкий импульс.
Она чувствует дискомфорт? Отлично. Пусть чувствует. Пусть сидит и гадает, что она сделала не так. Потому что он-то знал. Он сидел здесь, разговаривал с её родителями, а внутри у него всё горело и перемалывалось в труху от этого знания.
Парень аккуратно, но недвусмысленно убрал свою руку из-под её пальцев.
Эффект был мгновенным. Габриэль замерла. Её рука повисла в воздухе на секунду, а потом так же медленно опустилась на колено. Она не посмотрела на него, но он почувствовал, как по её спине пробежала дрожь. Её плечи слегка ссутулились. Она взяла вилку, и её пальцы так сжали металл, что костяшки побелели.
Она не сказала ни слова. Не спросила «что случилось?» при всех. Это была не она. Габриэль Карлес, воспитанная в строгости и уважении к семейным ужинам, никогда бы не устроила сцену за столом. Она проглотила бы обиду, недоумение и боль, улыбнулась бы матери и поддержала бы беседу. Именно это она и делала сейчас. Но Педри видел — видел, как побледнела кожа на её шее, как участились глотательные движения, как она избегает смотреть на него прямо.
И да, чёрт возьми, ему в какой-то извращённой, больной части души это нравилось. Ему нравилось, что она теперь тоже в аду. Нравилось это крошечное, едва заметное мучение в её глазах. Потому что его собственный ад был огромен, всепоглощающ, и он не мог вынести его в одиночку. Если уж падать, то вместе. Если уж гореть, то и её слегка опалить этим пламенем.
— Габриэль рассказывала, что вы вместе смотрели в прошлые выходные тот новый документальный фильм о нейрохирургии, — сказала Мария, пытаясь вернуть лёгкость в беседу. — Тебе понравилось?
Брюнет снова заставил себя включиться.
— Да... очень познавательно. Хотя, признаюсь, некоторые моменты были... сложными для восприятия.
Он говорил с ней, улыбался её матери, кивал её отцу, а сам чувствовал, как по его спине струится ледяной пот. Он был актёром в самом поганом спектакле своей жизни. И его партнёрша по сцене, сидевшая рядом, не знала своей роли. Она не знала, что пьеса уже кончилась и занавес рухнул, придавив их обоих. Она всего лишь чувствовала сквозняк и не понимала, откуда он дует.
И весь этот ужин, каждый его бесконечно долгий момент, был для Педри одновременно пыткой и странным, извращённым удовлетворением.
— Ну что ж, — Жоан Карлес отпил глоток коньяка и отставил бокал. — Уже поздно, а дорога обратно в город займёт время. Останьтесь на ночь. У нас достаточно места.
Слова прозвучали не как гостеприимное предложение, а как констатация факта. Приговор. Педри почувствовал, как по его спине пробежала ледяная волна. Единственное, чего он хотел — это выбраться отсюда. Уехать, сесть в машину и просто орать, пока не сядет голос.
Он открыл рот, чтобы вежливо отказаться, сослаться на раннюю тренировку, на неотложные дела — на что угодно.
— Конечно, папа, — тихо сказала Габриэль, опережая его. — Спасибо. Мы останемся.
Она не посмотрела на парня. Она просто согласилась, решив за них обоих. Возможно, из вежливости. Возможно, потому что чувствовала нарастающую бурю в нём и инстинктивно пыталась оттянуть неизбежный разговор. А возможно, её собственная обида и недоумение уже начали кипеть, и она не хотела, чтобы он просто сбежал.
Гонсалес сглотнул комок, вставший в горле. Отлично. Просто супер. Теперь ему предстояло провести ночь в доме её родителей. В доме, где каждый портрет, каждая вещь напоминала о том, какое доверие он здесь заслужил и как оно было втоптано в грязь одним дурацким снимком.
— Прекрасно, — Жоан кивнул, вставая. — Мария, дорогая, приготовь, пожалуйста, гостевую спальню.
— Уже всё готово,— улыбнулась мать Габриэль, вставая и начиная собирать со стола.— Я всегда на всякий случай держу её в порядке.
Ночь обещала быть ужасно веселой.
***
Сознание возвращалось к Пау медленно. Первым пришло ощущение — тепло. Тёплое, мягкое прикосновение, обхватившее его ладонь. Он не открывал глаз, просто сосредоточился на этом чувстве. Это была не прохлада капельницы и не стерильная гладь простыни. Это была живая, пульсирующая нежностью рука.
Он открыл глаза. И мир обрёл форму и цвет. Первым, что он увидел, были её пальцы, аккуратно переплетённые с его пальцами. Потом — её лицо, склонившееся над ним. Оливия. Девушка сидела на стуле у кровати, её пряди платиновых волн выбивались из обычно безупречной укладки, тени под глазами выдавали усталость, но взгляд... её взгляд был таким ясным и сосредоточенным на нём, что у него на мгновение перехватило дыхание. Она сжимала его ладонь, словно боялась, что он уплывёт, если ослабит хватку.
Ну вот, — смутная, блаженная мысль пронеслась в его затуманенной голове. Проснуться и увидеть её... это приятнее любой анестезии.
И только спустя несколько секунд блаженства его периферийное зрение начало фиксировать детали. Тени в комнате. Не одну. Много.
Он медленно, с некоторым усилием, повернул голову.
Палата была отнюдь не пуста. Рядом с Оливией, чуть поодаль, стояла его мама, чуть позади маячила испуганная фигурка сестры. Рядом с ними — руководство и несколько людей из тренерского штаба, их лица были напряжёнными и серьёзными. И... Ханси Флик. Он стоял особняком, скрестив руки на груди, а его лицо было настоящей грозовой тучей. Кубарси на мгновение задумался, пытаясь прочитать это выражение. Это он так за него переживает?
Или всё-таки его хмурый вид связан с дочерью, которая не отходила от его кровати и сейчас держала его руку с такой откровенной нежностью?
Пау сглотнул. Горло было сухим и скрипучим.
— Всем... доброе утречко, — прохрипел он, его взгляд встретился с глазами матери.
Женщина мягко улыбнулась, качая головой.
— Уже вечер, сынок. Ты проспал почти сутки.
Вечер. Он перевёл взгляд на окно. За стеклом действительно сгущались сумерки, зажигались первые огни. Значит, он свалился на газон вчера днём. Странно, но время текло с какой-то особенной, тягучей силой, стирая границы между днём и ночью. Но наверное, это и к лучшему, — подумал он с лёгким отстранённым удивлением. Чем меньше он помнил о самой боли и панике, тем лучше.
И тут его взгляд снова, сам собой, вернулся к Оливии. К её пальцам, всё ещё сжимающим его руку. И главный вопрос, внезапно родившийся в его голове, вытеснил все остальные: Интересно, а она... сколько времени провела здесь, рядом?
Он сжал её ладонь в ответ — слабо, едва заметно, но достаточно, чтобы она почувствовала. И увидел, как в её глазах что-то дрогнуло — тревога отступила, уступив место чему-то тёплому и безмерно усталому. В этом взгляде был ответ, который он искал. Она была здесь всё это время.
— Ну и что с ним? — раздался голос Ханси. Он так и стоял, не двигаясь с места, его взгляд буравил бледное лицо Пау. — Что это было?
Все взгляды переместились на доктора Пруну, который степенно подошёл к кровати, поправляя очки.
— Мы провели полное обследование, — начал он, обращаясь больше к тренеру и руководству, чем к самому футболисту. — ЭКГ, МРТ, расширенный анализ крови. По всем предварительным данным... — он сделал небольшую паузу для весомости. — Мы имеем дело с анемией. Уровень гемоглобина низок. Организм просто не справлялся с нагрузкой.
Флик с облегчением выдохнул.
— Конечно, мы проведём ещё ряд тестов, чтобы исключить другие возможные патологии, — продолжал Пруна. — Но я почти уверен, что корень проблемы именно в этом.
Кубарси, слушавший с нахмуренным лбом, наконец переварил информацию.
— Анемия? — переспросил он, чувствуя лёгкую дурноту от самого слова. — А это... что это такое, собственно? И... когда я смогу вернуться к тренировкам?
В его голосе звучала привычная, почти мальчишеская настойчивость. Главное — когда можно будет снова выйти на поле.
Доктор Пруна покачал головой, но на его губах дрогнула почти отеческая улыбка. Он видел таких игроков сотни.
— Анемия — это состояние, при котором в твоей крови не хватает здоровых эритроцитов или гемоглобина, — объяснил он терпеливо. — Гемоглобин переносит кислород. Мало гемоглобина — органы, и в первую очередь мышцы, начинают «задыхаться». Отсюда слабость, головокружение, одышка и... — он кивком указал на него. — Вот такие вот эффектные падения.
Парень кивнул, впитывая. Звучало логично.
— Что касается тренировок... — Пруна обвёл взглядом присутствующих, встречаясь глазами с тренером. — Пару дней тебе нужно провести здесь, под наблюдением. Отдохнуть, хорошенько поесть, получить необходимые препараты. А потом... — он снова посмотрел на Пау, и в его глазах блеснул огонёк. — Если динамика будет положительной, можешь возвращаться к щадящему режиму. Играть — можно. Но параллельно мы займёмся твоим лечением. Серьёзно займёмся. Диета, железо, возможно, витаминные капельницы.
Он положил руку на его.
— Не переживай. Всё будет хорошо. Это не приговор, это диагноз. А диагнозы мы лечим.
Слова доктора повисли в воздухе, смешавшись с облегчёнными вздохами матери и сестры. Но Кубарси поймал взгляд Оливии. Она всё ещё держала его руку, и в её глазах он прочитал не только облегчение, но и ту самую стальную решимость, которая заставляла её парить по коридорам клуба. Решимость, которая сейчас, казалось, говорила: «Слышишь? Всё будет хорошо. А я прослежу, чтобы так и было».
Но эту хрупкую атмосферу тут же разорвал голос Ханси Флика.
— Ну, раз всё более-менее ясно, — он сделал шаг вперёд, его взгляд был прикован теперь к дочери, а не к игроку. — Лив, твоя помощь, конечно, очень ценна, но, думаю, здесь тебя больше не требуется. У тебя своя работа. Отчёты по спонсорам ждать не будут.
Он не повышал голос, но в его тоне была сталь, не терпящая возражений. Это был не просьба, а приказ.
Блондинка замерла. Её пальцы, всё ещё переплетённые с пальцами Пау, инстинктивно сжались. По её лицу пробежала тень — быстрое, яростное неповиновение, тут же задавленное годами дисциплины.
— Но, папа...
— Ястребы из маркетинга уже кружат, почуяв скандал, — продолжал он. — Нужно готовить официальные заявления, контролировать информационный поток. Это твоя зона ответственности. Здесь, — он коротким кивком указал на Кубарси. — С ним справятся врачи.
Он выпроваживал её. Аккуратно, без лишних эмоций, но неумолимо.
Оливия медленно, будто против собственной воли, разжала пальцы. Ладонь Пау почувствовала холодок. Она отняла руку, положила её на колени и подняла на отца ясный, холодный взгляд. Вся её нежность и испуг, витавшие в воздухе секунду назад, испарились, уступив место знакомой всем профессиональной маске.
— Конечно, — сказала она ровным, бесстрастным голосом. — Мне пора.
Она встала со стула, поправила складку на юбке. Она бросила последний быстрый взгляд на Пау — взгляд, в котором было столько невысказанного, что у него снова закружилась голова, — и, не сказав больше ни слова, вышла из палаты. Её каблуки отстукивали по кафельному полу чёткий, удаляющийся ритм.
Ханси Флик проводил её взглядом, и на его лице на мгновение мелькнуло нечто похожее на удовлетворение. Порядок был восстановлен. Дочь больше не была с парнем. Даже если дочь была уже взрослой.
***
Педри сидел, словно парализованный. Его пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки. Он чувствовал на себе взгляд Габриэль, но продолжал упорно смотреть в пространство перед собой, на оставшиеся крошки на скатерти.
— Пойдём, я покажу тебе, — Габриэль коснулась его плеча, и он дёрнулся, будто от удара током.
Он молча встал и последовал за ней по лестнице на второй этаж. Каждый шаг отдавался в его висках тяжёлым стуком. Они шли по длинному, застеленному ковром коридору. Стены были увешаны старыми чёрно-белыми фотографиями — предки, семейные торжества. Слишком много истории. Слишком много правил. Слишком много ожиданий, которые он, как ему казалось, оправдал, а она... она разбила вдребезги.
Брюнетка открыла дверь в уютную, светлую комнату с большой двуспальной кроватью под стёганым покрывалом. Пахло свежестью и лавандой.
Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Гостиная спальня была уютным гнездышком: стёганое покрывало с цветочным узором, прикроватные коврики, мягкий свет бра, отражающийся в полированной поверхности комода.
Габриэль повернулась к нему, её плечи на мгновение расправились. Слабая, почти неуловимая улыбка тронула её губы.
— Кажется... ты прошёл проверку. Папа предложил остаться. Он так никогда не делает с моими... гостями.
— Угу, — бросил он, проходя мимо неё, словно через невидимую стену. Он подошёл к окну, отодвинул тяжёлую портьеру и уставился в тёмный сад. В отражении в стекле он видел её силуэт, застывший посреди комнаты.
За спиной послышался тихий, сдавленный вздох. Звук падающих рук.
— Педро. Что случилось? Тебе что-то не понравилось за ужином?
Он молчал, сжимая холодное стекло подоконника пальцами. Каждая частица его существа была напряжена, ожидая её прикосновения. И оно последовало.
Девушка осторожно подошла сзади. Её холодные пальцы коснулись его плеча, пытаясь мягко развернуть его к себе.
Гонсалес дёрнул плечом, резко и недвусмысленно сбрасывая её руку. Жест был откровенно грубым, почти враждебным.
Габриэль отпрянула, словно обожглась. В тишине комнаты её резко выдохнутое «Ах!» прозвучало оглушительно громко. Несколько секунд она просто смотрела на его спину, не в силах поверить.
— Ты в курсе, что делаешь мне сейчас больно?
Горькая, едкая усмешка подкатила к его горлу. Взаимно, Габи. О, будь уверена, это абсолютно взаимно. Он мысленно выкрикнул эти слова, представив, как они вырываются наружу и бьют её по лицу, заставляя отступить. Но губы не шевельнулись. Вместо этого он продолжил смотреть в ночь, на свою собственную тень в окне, наслаждаясь — да, именно наслаждаясь — этой гнетущей тишиной и той раной, которую он только что нанёс. Ему хотелось, чтобы ей тоже было больно. Хотелось, чтобы она почувствовала хотя бы крупицу того ледяного хаоса, что бушевал внутри него.
Тишина затягивалась, становясь невыносимой. Она видела, как напряжена его спина, как сжаты кулаки. Это была не просто обида, это было что-то большее — что-то чёрное и холодное, чего она не понимала.
— Почему ты молчишь? — наконец вырвалось у неё. — Скажи что-нибудь! Кричи, злись, но не молчи так!
Педри резко развернулся. Его движение было таким порывистым, что она инстинктивно отступила на шаг. Он заглянул ей в глаза — её испуганные, растерянные глаза — пока его собственный взгляд был льдом.
— Я не хочу сказать то, о чём потом пожалею.
Карлес горько усмехнулась.
— И что это означает, а? «Пожалею»? Что это за слово такое? Всё было хорошо! А потом... потом ты просто выключился. Резко. Разве так бывает?
Он не ответил. Вместо этого он грубо прошёл мимо неё, задев плечом, и опустился на край кровати. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Он сидел, опустив голову, и смотрел на свои руки. Видимо, он действительно заслужил сегодня доверие в этой семье. Доверие, которое позволяло ему, мужчине, спать в одной кровати с их дочерью под их крышей. Отец понимал, что это подразумевало. Ирония ситуации душила его.
И конечно, между ними сегодня ничего не будет.
— Мне нужно подумать, — выдавил он, глядя в пол. — Ложись спать.
— Подумать? О чём? — она не унималась, подходя ближе. — О том, что папа был недостаточно любезен? Что мама что-то не то сказала? Это из-за того, как он тебя проверял? Педро, это же нормально! Он всегда так...
— Хватит, Габи, — он перебил её. — Просто... хватит.
Парень встал и начал готовиться ко сну с каменным лицом. Снял рубашку, бросил её на стул. Он не смотрел на неё, не реагировал на её растерянное молчание. Просто делал то, что нужно.
Габриэль стояла посреди комнаты, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Девушка не понимала. Она лихорадочно перебирала в голове каждый момент вечера, каждое сказанное слово, но не находила причины для такой резкой перемены.
В конце концов, она тоже молча разделась и надела ночнушку, которую принесла мать. Её пальцы дрожали, застёгивая мелкие пуговки.
Педри погасил свет и лёг на самый край широкой кровати, отвернувшись к стене. Он занял так мало места, будто старался вообще не касаться матраса. Между ними образовалась целая пропасть, застеленная покрывалом.
Габриэль медленно подошла к своей стороне и легла. Она лежала на спине, глядя в потолок, по которому плясали тени от фонаря за окном. Она не касалась его. Воздух между их телами был ледяным.
Тишина снова сгустилась, но теперь она была живой — от неё звенело в ушах. И сквозь этот звон он услышал её сдавленный шёпот:
— Что мне ещё от тебя ждать?
Слёзы, которые она сдерживала весь вечер, хлынули ручьём. Они были беззвучными, горячими и горькими. Она сжалась в комок, прижав ладони к лицу, но плечи её предательски вздрагивали. Она пыталась дышать тише, глубже, но рыдания вырывались наружу.
Она лежала рядом с человеком, которого любила, и чувствовала себя так, будто между ними выросла ледяная стена. И она не знала, как её разрушить, потому что не понимала, из чего она построена. А он лежал, слушая её слёзы, и с каждой дрожью её тела его собственная боль становилась только острее, ядовитее. Он добился своего — она плакала. Но почему от этого не становилось легче? Почему внутри всё было так же пусто и холодно?
***
tg: spvinsatti