Глава 38: Утро после
Сознание возвращалось к Элизабет мучительно медленно, пробиваясь сквозь свинцовую толщу похмелья. Первым делом она поморщилась, зажмурившись от резкой боли, вонзившейся в виски. Во рту стоял мерзкий привкус алкоголя. Голова раскалывалась, каждое биение сердца отдавалось в черепе глухим, болезненным ударом. Тело было тяжёлым, ватным, и всё существо протестовало против самого факта пробуждения.
Она лежала, не открывая глаз, пытаясь собрать в кучу обрывки воспоминаний. Вечер. Вино. Жуао... Его губы, его руки... А потом... потом что-то сломалось. Слёзы. Истерика. И оглушительное, всепоглощающее желание убежать.
Именно тогда она, наконец, заставила себя приоткрыть веки. И обомлела.
Это была не его квартира. Свет, пробивавшийся сквозь шторы, падал под странным, но до боли знакомым углом. Очертания шкафа, тумбочки, рисунок на потолке... Всё это было настолько своим, настолько выгравированным в памяти, что она не сразу осознала весь ужас происходящего.
Конечно, ведь девушка здесь не то чтобы ночевала ранее. Она здесь жила.
— Блять... — прошептала блондинка. — Твою мать...
Она была в кровати Пабло.
Инстинктивно её рука медленно поползла по собственному телу, скользя по ткани. Футболка. Брюки. Ничего не снято. Кажется, повезло... Слава богу, хоть в этом повезло. Но это крошечное облегчение тут же потонуло в накатывающей панике.
И тогда её рука, всё ещё дрожа, скользнула по простыне рядом. Пространство было пустым. Холодным.
Он не спал рядом.
Элизабет повернула голову, и взгляд её упал на окно. За тяжёлыми шторами угадывалось ясное, безмятежно голубое небо. Оно казалось таким спокойным, таким нормальным, таким насмешливо-равнодушным к тому хаосу, который царил у неё внутри.
Ну всё. Кажется, она оказалась в дерьме. Снова. И на этот раз, похоже, по уши.
Хотя когда было иначе?
Она с трудом поднялась с кровати. Одежда неудобно прилипла к телу. Элизабет с отвращением отдернула мятую ткань футболки от кожи, с горьким сожалением думая о том, что могла хотя бы надеть что-то чистое и удобное для этого... чего бы это ни было.
Слабый, но пьянящий аромат доносился с кухни. Она поплелась на звук и запах, опираясь на косяки дверей.
И застыла в проёме.
Пабло стоял у плиты спиной к ней. На нём были только низкие спортивные штаны, обнажающие знакомый до боли рельеф спины — мощные плечи, узкая талия, каждая мышца, прорисованная годами тренировок. Он помешивал что-то на сковороде, вероятно, омлет. Сцена была до мучительности знакомой. Сколько дней они начинали именно так? Десятки, если не сотни.
Чувство дежавю накатило на неё такой густой и тяжёлой волной, что у неё перехватило дыхание. Они уже это проживали. Ссорились до хрипоты, до слёз, до разбитой посуды, а наутро он молча готовил завтрак, а она стояла в дверях, чувствуя себя разбитой и виноватой. Они ходили по одному и тому же замкнутому кругу, и каждый раз снова и снова каким-то непостижимым образом возвращались в эту точку.
Гави почувствовал её взгляд и медленно обернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах плескалась знакомая искра и... какая-то горькая усмешка, притаившаяся в уголках губ.
— Ну что, пьяница. Как самочувствие после вчерашнего спектакля?
Он держал дистанцию. И физическую, не делая ни шага в её сторону, и эмоциональную, прикрываясь колючей иронией.
Элизабет почувствовала, как по её щекам разливается жар. Ей было неловко, стыдно и до смешного грустно от всей этой абсурдной ситуации.
— Можно я... просто воды? — выдавила блондинка, избегая его взгляда.
— Кран работает, — парировал он, поворачиваясь обратно к плите. — Стаканы там же, где и были. Вряд ли ты могла забыть. Хотя мало ли.
Она молча подошла к раковине, её движения были скованными. Наполнила стакан водой и сделала несколько жадных глотков, пытаясь смыть ком в горле.
— Слушай, о вчерашнем... — начала девушка, не зная, что, собственно, хочет сказать. Извиниться? Объяснить? Обвинить его в том, что он её впустил?
— Не надо, — резко, но без злобы, перебил он. — Не надо ничего говорить. Поешь, приди в себя и... — он сделал паузу, перекладывая омлет на тарелку. — И просто иди. Ладно? Давай сегодня без разборок. Я не уверен, что моя психика переживёт ещё один такой вечер. Нам стоит держаться друг от друга подальше.
Его слова повисли в воздухе. Они вонзились в неё глубже, чем любое оскорбление.
Он отпускал её. Вот так просто.
Без драм, без выяснений, без последних шансов. И в этом было самое страшное унижение — стать для него не врагом, не любовью, а просто... неудобством, которое нужно устранить.
Ну конечно, — зашептал ей ядовитый внутренний голос. После всего, что она натворила, после всех истерик и её бегства к другому, чего она ждала? Что он будет умолять её остаться? Она сама всё сломала. Он ясно дал понять вчера, когда даже не прикоснулся к ней. Она ему не нужна. Она стала проблемой, от которой он устал.
Блондинка стояла, сжимая стакан, и чувствовала, как по её лицу разливается жгучий стыд. Её дыхание стало прерывистым, в глазах потемнело. Она так отчаянно накручивала себя, что почти физически ощущала, как земля уходит из-под ног.
И он, закончив с омлетом, молча поставил на стол вторую тарелку. Рядом с его. Простой, почти невыносимый жест. Он не смотрел на неё, просто развернулся и сел.
Элизабет, всё ещё находясь во власти саморазрушительных мыслей, на автомате подошла и опустилась на стул напротив. Они ели в гнетущей тишине, нарушаемой лишь звоном приборов. Каждый кусок казался ей безвкусным и стоял комом в горле. Но она ела, потому что не знала, что ещё делать.
Отложив вилку, девушка подняла на него взгляд. Её голос прозвучал тихо, но с отчаянной решимостью пробить эту стену:
— Пабло... Мы не можем просто... так. Я не могу уйти, не обсудив... всё это. Пожалуйста.
Гави медленно отпил кофе, поставил чашку и наконец посмотрел на неё. В его глазах не было прежней ярости, лишь усталая, колючая усмешка. И она чувствовала знакомую до дрожи химию, что всегда висела между ними, даже когда они ненавидели друг друга.
— Обсуждать? — он перекинул ногу на ногу, его взгляд скользнул по её фигуре с вызывающей медлительностью, от которой по её коже побежали мурашки. — Ну давай. Обсудим. Ты приползла ко мне пьяная и в слезах, потому что твой португалец оказался недостаточно... что? Недостаточно мной?
Она вздрогнула, но не отвела глаз, чувствуя, как закипает от его тона.
— Это несправедливо, — прошептала блондинка. — Я пришла не из-за него.
— А, да? — он наклонил голову. — Тогда из-за чего, Лиз? Из-за того, что ты хотела прояснить наш конфликт? Как-то не очень удачно.
Он играл с ней, пользуясь её слабостью, её вчерашней уязвимостью, и она ненавидела его за это. Но её тело, её предательское тело, откликалось на каждое его слово.
— Ты знаешь, что это не так, — выдохнула она, сжимая кулаки под столом.
— Я знаю только то, что вижу, — парировал он, и в его глазах наконец блеснула неподдельная обида, прорываясь сквозь маску цинизма. — А я видел, как ты прыгаешь от меня к нему, пока я тут разбирался с дерьмом, которое на нас обоих свалилось. И теперь ты приходишь и хочешь «поговорить»? О чём, интересно?
— Пабло, прошу, давай не будем делать из этого цирк. Мы оба знаем, что это не просто «поговорить». Речь не о том, кто кого целовал. Речь о том, почему мы вообще дошли до того, что нам приходится искать утешение на стороне.
Он откинулся на спинку стула, его пальцы медленно постукивали по столу. Маска цинизма треснула, обнажив усталость и ту самую боль, которую он так яростно скрывал.
— Ты права, — он тяжело вздохнул. — Это не про него. Это про нас. Про то, что когда на меня обрушилась эта ху... эта история, ты не увидела в этом просто очередное испытание. Ты увидела угрозу и предпочла отступить.
— Не обесценивай мои чувства. Я просто сломалась! Каждый день — новые обвинения, новые заголовки... Мне казалось, я теряю себя в этом ужасе!
— А ты думала, мне было легко? — его голос сорвался, и он резко встал, чтобы налить себе воды. Рука дрожала. — Ты думала, я не видел, как ты смотришь на меня с сомнением? Как будто ищешь в моих глазах подтверждение тому, что пишут в этих статьях?
Она замолчала.
— Мне было страшно, — прошептала она. — Не за себя. За тебя. И да, возможно, я сомневалась. Не в тебе, а в... в том, сможем ли мы это пережить. И когда я поняла, что не могу дышать... да, я сбежала. Это моя вина. Я признаю.
Он повернулся к ней, опершись о столешницу.
— И ты знаешь, что я принял твоё решение, хоть и не понимал этого, — сказал он тихо. — Но потом ты решила, что лучшим решением будет не переждать весь этот ужас, а найти себе другого. И уж извини, этого я не понимаю.
— Я знаю, — она смотрела на свои руки, не в силах встретиться с его взглядом. — Это было ужасно. И по отношению к тебе, и по отношению к нему. Я глубоко сожалею об этом. Правда.
Гавира молча кивнул, но в его глазах всё ещё читалась непроходящая горечь. Слов было недостаточно. Раскаяния — тоже.
— Мне нужно... ополоснуться, — он оттолкнулся от столешницы и, не глядя на неё, направился в сторону ванной.
Вскоре донёсся звук бьющей о кафель воды. Элизабет осталась сидеть за столом, пытаясь заставить себя доесть омлет, который теперь казался безвкусным, как опилки. Каждая крошка напоминала ей о том, как хрупко и шатко всё между ними. Она извинилась. Он... принял это, но не простил. Разница была ощутимой.
Внезапно резкий, настойчивый звонок в дверь пронзил тишину квартиры.
Элизабет нахмурилась.
— Пабло, ты кого-то ждёшь?
Из ванной доносился лишь шум воды. Он не слышал.
Звонок повторился, более требовательно на этот раз.
С тяжёлым предчувствием она поднялась и медленно пошла к входной двери. Всем нутром, всеми фибрами души она надеялась, что за дверью не окажется какая-нибудь... дамочка. Последнее, чего ей хотелось сейчас — это стать свидетелем того, как он таким же «лёгким» способом решает свои проблемы.
Она подошла к двери и осторожно заглянула в глазок.
И у неё перехватило дыхание.
— Какого...?
Не раздумывая, она резко дёрнула дверь на себя.
— Истон?
— Лиз?
***
Первые лучи утра робко пробивались сквозь щель в шторах, выхватывая из полумрака контуры комнаты. Габриэль проснулась первой. Её сознание включилось мгновенно, и первым делом она ощутила ледяную тяжесть на душе. Она лежала на самом краю широкой кровати, прижавшись спиной к прохладной стене, стараясь занять как можно меньше места. Между ними лежала целая вселенная из смятого белья.
Но была одна деталь, противоречащая этой картине отчуждения. Их руки. За ночь, вопреки воле и обидам, их пальцы сплелись, её ладонь покоилась в его, как будто ища спасения даже во сне.
Карлес смотрела на их переплетённые пальцы, и сердце сжалось от противоречивых чувств. Нежность и боль боролись внутри. Но обида — та самая, что поселилась в ней с момента, как он оттолкнул её руку за ужином, — была сильнее. Тихо, стараясь не разбудить его, она начала высвобождать свою руку. Палец за пальцем, с трудом, будто разрывая невидимые нити. Когда её ладонь наконец освободилась, она почувствовала не облегчение, а странную, щемящую пустоту.
Она приподнялась и села на краю кровати, спиной к нему. В этот момент за её спиной послышался сдавленный вздох, а затем — лёгкий шорох. Он проснулся.
Брюнетка не оборачивалась. Сидела, опустив голову, чувствуя, как по её спине проходит холодная волна. Она знала, что он смотрит на неё.
— Ты... остыл за ночь? — её голос прозвучал тихо и хрипло, нарушая тягостное молчание. Девушка всё ещё смотрела в пол. — Готов поговорить теперь?
За её спиной послышалось движение. Он сел на край кровати. Она чувствовала его взгляд.
— Не знаю.
Она медленно обернулась и встретилась с его взглядом. Его глаза были тёмными, с красноватыми прожилками усталости, но в них не было ни капли уступчивости. И ей стало по-настоящему страшно.
— Не знаешь?
Она встала с кровати, её руки беспомощно сжались в кулаки.
— Я не понимаю! Что я сделала? Скажи мне! Если это отец...
— Это не из-за твоего отца, Габи! — он резко поднялся. — При чём тут твой отец?
— Тогда в чём? — недоумевала она. — Обвиняй меня в чём угодно, но дай мне шанс понять! Я не могу читать твои мысли! Ты молчишь, отталкиваешь меня, смотришь на меня, как на... как на предателя! За что?
Парень отвернулся, с силой проводя рукой по лицу. Он видел её отчаяние, её искреннее недоумение, и это ранило его ещё сильнее. Каждая клетка его тела кричала о том снимке, о её губах, прижатых к губам Истона. Но выложить это обвинение, озвучить эту грязь... это означало признать, что её предательство реально.
А он к этому ещё не был готов.
— Не за что, — прошептал он, глядя в стену. — Просто... не за что.
— Не за что? — она застыла посреди комнаты. — Это какая-то игра? Я не понимаю! Педро, это жестоко!
Она сделала шаг к нему.
— Или это... — она задохнулась, и в её голосе прозвучало самое страшное для неё предположение, то, во что она не верила, но сейчас была готова в это поверить из-за его поведения. — Или это просто... ты? Типичный футболист, которому наскучила одна игрушка, и он не знает, как вежливо об этом сказать? Так и скажи! Скажи, что мы зашли слишком далеко! Что ты передумал! Но не молчи, как... как трус!
Брюнетка выкрикнула последнее слово, и в комнате повисла оглушительная тишина. Она сама испугалась своей резкости, но отступать было поздно. Габриэль смотрела на него, ждала, что он хоть как-то отреагирует — взорвётся, начнёт оправдываться, что угодно.
Но Педри лишь медленно поднял на неё взгляд. И в его глазах не было ни злости, ни отрицания. Только бесконечная, леденящая усталость и что-то ещё... что-то похожее на разочарование. Не в ней. А в том, что она вообще могла подумать нечто подобное.
— Я не могу сейчас это обсуждать. Не здесь. Не в доме твоих родителей, — он сделал глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. — Нам нужно собраться и поехать домой. Я не хочу пугать их нашей руганью.
— Ага, конечно! Поехать домой! И что? Ты и там будешь сидеть, уткнувшись в стену, и мычать что-то невнятное? Или просто уйдёшь, хлопнув дверью? Отлично! Просто замечательно!
Она резко развернулась и, почти бегом, выскочила из спальни, громко хлопнув дверью ванной комнаты.
Гонсалес остался стоять посреди комнаты. Он медленно опустился на край кровати, сгорбившись, и с силой провёл руками по лицу, словно пытаясь стереть с себя и усталость, и боль, и эту удушливую злость. Из-за двери ванной послышались всхлипы.
Он зажмурился.
Брюнет добился того, чего хотел. Но всё равно было тяжело.
***
Свет торшера мягко заливал гостиную Оливии, отражаясь в полированных поверхностях и подчеркивая безупречный порядок. Пау лежал на огромном диване, закинув руки за голову, и смотрел на девушку, которая, накинув его футболку, листала меню доставки на своем телефоне. Её босые ноги были поджаты под себя.
— Пепперони? — спросил он.
— Какую хочешь, — отмахнулась блондинка, не отрываясь от экрана и одной рукой поправляя растрепанные после недавней близости волосы. — Хотя, постой... Не боишься, что твоя знаменитая форма уйдет в небытие из-за лишнего куска теста? Врач говорил о сбалансированном питании для восстановления.
Он фыркнул.
— Ничего не уйдет. Расслабься, док.
— Ну... всякое бывает. Я, знаешь ли, не хочу, чтобы мой красивый парень отрастил себе пивной животик.
Кубарси ухмыльнулся — та самая наглая, сбивающая с толку улыбка, которая делала его похожим на мальчишку. Он медленно приподнялся на предплечьях, демонстрируя мощный торс и идеально проработанные кубики пресса, которые всё ещё слегка блестели после их недавнего «свидания».
— Вау, — протянула Оливия, притворно впечатлённо приподняв бровь. — Вы просто космос, сеньор Кубарси.
Она лениво протянула руку и провела ладонью по его горячей коже, чувствуя под пальцами каждое напряжение мышц.
— Так что, — его ухмылка стала шире. — Если я вдруг заплыву жирком, ты меня бросишь?
Флик сделала вид, что серьёзно обдумывает этот вопрос, постукивая ногтем по подбородку.
— Ну, — начала она с преувеличенной серьёзностью. — Если на горизонте замаячит какой-нибудь другой симпатичный мальчишка с рельефным прессом... то да, тебе, возможно, придётся за него побороться.
Пау надул щёки и повалился на спину, закатив глаза с таким драматизмом, будто его только что предали величайшей из обид.
— Вот как! — провозгласил он, глядя в потолок. — Значит, любовь всей твоей жизни, человека, ради которого ты прождала в больнице целые сутки, ты готова променять на первого встречного с кубиками! Я ранен. Глубоко. В самое сердце! — он стукнул себя по накаченной груди.
Она рассмеялась; этот его дешёвый трагизм всегда выводил её из себя. Девушка наклонилась над ним, её волосы ширмой окружили их лица.
— Не переживай, — прошептала Оливия, приближая губы к его уху. — Пока ты можешь вот так вот лежать и корчить из себя невинную жертву... твои шансы в моей жестокой борьбе за выживание самых сексуальных парней всё ещё довольно высоки.
Он тут же перестал дуться и, обхватив её за талию, перевернул так, что теперь она оказалась под ним.
— Ладно, — сказал Пау. — Тогда, наверное, мне стоит начать тренироваться прямо сейчас. Чтобы конкурентов не было.
Он прилип к ней всей поверхностью своего горячего тела. Его губы были живым огнём, плавившим её изнутри. Каждое движение его языка было выверенным ритуалом: медленным и властным, словно он не просто целовал её, а вновь и вновь заявлял свои права на каждую частицу её существа. Оливия отвечала ему с тем же отчаянным доверием; её пальцы впивались в его спутанные и влажные волосы, притягивая его так близко, что их дыхание слилось в единый прерывистый ритм. Всё её тело — от разгорячённой кожи под его ладонями до дрожащих кончиков пальцев на ногах — плавилось и растворялось в этом медленном сладком падении.
Его рука, до этого лежавшая плашмя на её боку, пришла в движение — не спеша, с наслаждением первооткрывателя. Его пальцы скользнули по изгибу её талии, ощущая под тонкой тканью футболки каждый мускул, каждую дрожь. Затем они медленно, словно кинематографично, поползли вперёд, вдоль нижней дуги её рёбер, к основанию груди. Он не торопился, смакуя каждое её прерывистое дыхание, каждый вздох. Когда его большой палец наконец провёл по твёрдому, напряжённому бугорку соска, она выгнулась с глухим, сдавленным стоном, который был полон такой животной, беззащитной потребности, что у неё самой перехватило дыхание.
— Пау...
Её ногти впились в его плечи, оставляя на коже полумесяцы, а он в ответ издал низкое, довольное рычание прямо у неё в губах. Его мощное бедро упёрлось к её промежности, создавая тот самый долгожданный, невыносимо сладкий пресс и трение, от которого у неё помутнело сознание и потемнело в глазах.
Не в силах больше терпеть, она сама потянулась к его бедрам. Её пальцы лихорадочно гладили кожу, чтобы наконец-то оборвать эту последнюю ненавистную преграду, чтобы почувствовать его голую кожу на своей, чтобы слиться воедино без остатка. Всё её существо, каждая клетка, кричала об этой необходимости. Он ухмыльнулся прямо в её губы, одной рукой ловко продолжая свои методичные, сводящие с ума ласки, заставляя её стонать и извиваться под ним. Воздух в гостиной стал густым и тяжёлым, наполненным их спутанным дыханием, влажным чавканьем поцелуев и едва слышными, постыдными и такими желанными стонами.
Она тонула в нём, в этом ощущении, мысленно благодаря судьбу за этот хаос, который в итоге привёл их в её тихую, пахнущую ими обоими гостиную. Она была счастлива. По-настоящему, до головокружения счастлива. Впервые за долгое время её мир не был выстроен по линейке, не был расписан по минутам. Он был мягким, тёплым и немного неопрятным — таким, как этот диван, на котором они валялись, и таким, как этот парень, чьё дыхание стало ритмом её собственного сердца.
Именно в этот момент блаженства её уши почувствовали резкий настойчивый звук. Звонок в дверь.
Пау оторвался от её губ с тихим недовольным вздохом.
— Эй... — протестующе прошептала она, пытаясь притянуть его обратно.
— Извини, принцесса, — Кубарси уронил короткий поцелуй ей в уголок губ и приподнялся. — Не хочу заставлять курьера ждать под дверью.
Она с неохотой отпустила его, наблюдая, как он встаёт с дивана. Парень натянул на обнажённые бёдра спортивные штаны, и Оливия даже не пыталась скрыть то, как она пялится. Блондинка лежала растрёпанная и довольная с блаженной улыбкой на лице, провожая его взглядом.
Вот оно. Совершенство. Просто лежать и смотреть, как он ходит по её квартире. Как будто он здесь... свой.
И тут, словно ледяная струя из-под душа, её осенило.
Пиццу. Они заказали пиццу. ДВЕ МИНУТЫ НАЗАД.
— Блять... — улыбка мгновенно сползла с её лица.
В этот момент дверь щелкнула, и Оливия, как ошпаренная, вскочила с дивана, срывая с него стеганое покрывало и укутываясь в него с головой, словно в саван.
На пороге, застыв в дверном проёме, стоял Пау. А прямо перед ним с лицом, выражавшим леденящее душу абсолютное недоумение, застыл её отец — Ханси Флик. Его взгляд скользнул с полуобнажённого парня на её раскрасневшееся перепуганное лицо, на её беспомощную фигуру, закутанную в одеяло, на общий вид гостиной, кричащий о только что прерванной интимности.
В голове у Оливии пронеслись панические обрывочные мысли. Он никогда не приходит без звонка. Никогда. У него ключ для экстренных случаев. О боже, это и есть тот самый экстренный случай!
Пау всё ещё стоял спиной к ней и медленно произнёс механическим голосом, глядя в каменное лицо Флика:
— Ну и задница...
Оливия не знала, было ли это констатацией факта или отчаянной попыткой как-то разрядить обстановку. Но от этих слов по её спине пробежал ледяной холод. Потому что глядя на лицо отца, она поняла — ситуация была уже неразряжаемой. Она была просто катастрофической.
***
tg: spvinsatti