Глава 41: Один-один, Габи
Габриэль с силой захлопнула дверь его квартиры, звук оглушительно грохнул в тишине холла. Она стояла, прислонившись к стене, и слушала, как её собственное сердце колотится в ушах. Возвращаться сюда было последним, чего она хотела.
Всю дорогу в такси она боролась с желанием приказать водителю развернуться и умчаться куда угодно — в своё старое общежитие, к родителям, на край света. Забыть его, эту роскошную, пахнущую им виллу, этот странный, сладкий сон, который обернулся таким горьким похмельем. Стереть его из памяти, как страшный, нелепый сон.
Но сильнее страха и обиды было другое — потребность понять. Жажда ясности, какой бы болезненной она ни была. Жить в этом тумане недоумения, гадать, ломать голову над каждым своим словом и жестом — это было хуже любой истерики. Ей нужно было знать. ЗАЧЕМ. Даже если это знание разорвёт её на части, оно будет её знанием. Оно позволит ей поставить точку и двигаться дальше. В этом была вся она — Габриэль Карлес. Разум, требующий логики, даже когда речь шла о катастрофе собственного сердца. Она должна была быть уверена, что дело точно не в ней. Что она не сделала какой-то ужасной, невидимой ошибки.
Он исчез. Вернее, он был в городе, на тренировках, но стал призраком. Она не видела его в медицинском центре, не сталкивалась с ним в коридорах спортивного городка. Парень мастерски её избегал. И это молчание, это физическое отсутствие было последней каплей.
Брюнетка сделала шаг в гостиную, её дыхание перехватило.
Он был здесь.
Педри стоял у панорамного окна, спиной к ней, глядя на ночной город. На нём были простые тренировочные штаны и футболка, но его поза была неестественно напряжённой, будто он ожидал этого визита. Или боялся его.
Он медленно обернулся. Свет от уличных фонарей падал на его лицо, выхватывая знакомые черты, которые сейчас казались уставшими. Их взгляды встретились в полумраке большой комнаты. Ни слова не было сказано, но воздух между ними мгновенно наэлектризовался всей тяжестью невысказанного. Она нашла его. Теперь ей предстояло сказать всё, что копилось все эти мучительные дни.
— Что ты здесь делаешь?
— Что я здесь делаю? — Карлес горько усмехнулась. — Я пришла за объяснениями! Потому что больше не могу! Что происходит?
Гонсалес отвернулся, снова глядя в окно, его плечи были напряжены.
— Ничего.
Он явно не хотел вести этот диалог.
— Ты издеваешься? — девушка сделала шаг вперёд, её гнев, копившийся днями, начал прорываться наружу. — Ты думаешь, это справедливо? Оставить меня в полном неведении, гадать, сходить с ума? Я заслужила хоть каплю уважения! Ну конечно, легче пойти развлекаться с какой-то шлюхой!
Он с силой провёл рукой по лицу.
— Я не могу этого объяснить.
Она стояла с приоткрытым ртом.
— Не можешь? Или не хочешь? Потому что всё слишком просто, да? Достижение — завоевать «недоступную» девчонку, трахнуть, а когда стало скучно — бросить? Устроил галочку в списке?
Педри резко повернулся к ней.
— Не смей так говорить. Ни о себе, ни о том, что было между нами.
— А что? — она выпрямилась, подставляя себя под удар его злости, лишь бы пробить эту стену. — Правда глаза колет? Тогда ответь на один простой вопрос: был ли у тебя кто-то ещё? Пока мы были... пока я думала, что мы вместе?
— Почему ты вообще об этом говоришь?
— Потому что я видела фотографии! Тебя в клубе с какой-то... девушкой! — её голос дрогнул на последнем слове, выдав всю её неуверенность, всю боль от этой картинки, которая въелась в мозг. Она была почти уверена. В её мире логики, из двух объяснений — «он встретил старую подругу» и «он мне изменил» — второе, увы, выглядело куда правдоподобнее. Особенно после его поведения. — Блондинка... Первых не забывают, не так ли? Или она просто оказалась рядом, когда тебе захотелось удовлетворить свои «потребности»?
В его глазах промелькнуло что-то странное — не вина, а скорее горькое прозрение. Он медленно подошёл к ней так близко, что она почувствовала тепло его тела и запах его кожи.
— Знаешь, — прошипел он ей прямо в лицо. — Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала. Один-один, Габи. Только ты что-то упускаешь из виду.
Брюнет резко, почти грубо, оттолкнулся от неё, задев плечом, и прошёл мимо к двери, ведущей на террасу.
— Тебе лучше уйти.
Тихая слеза скатилась по щеке Габриэль.
— То есть... между нами всё кончено? Это всё, что ты можешь сказать?
Но он уже не слышал её. Или не хотел слышать. Дверь на террасу захлопнулась, оставив её одну посреди огромной, пустой гостиной, с гудящей в ушах фразой: «Один-один, Габи». Что это значило? Что он знал что-то о ней? Но что?
Она надеялась убедиться в том, что дело было не в ней, что просто именно он оказался мудаком.
Но, кажется, именно она упускала что-то важное.
***
Самое неловкое после расставания — это не прощальное письмо и не делёжка вещей. Это вынужденное, невольное взаимодействие, когда вселенная, словно злобный кукловод, снова и снова сталкивает вас вместе, напоминая о том, что общих нитей ещё слишком много, чтобы просто разойтись. Элизабет с радостью избрала бы политику полного избегания Пабло. Забыть, как он пахнет, как звучит его голос, когда он не кричит. Но судьба, казалось, находила в этом особое, извращённое удовольствие.
Сначала этот чёртов Остин, который связал их общим врагом. Потом Пабло, сблизившийся с Истоном до состояния странного, но эффективного тандема — а Ромеро был её крепостью, её безопасной гаванью. И вот теперь они ехали в одной машине. Домой. К Истону. Их команда походила на извращённую пародию на семью: она, её бывший и её эксцентричный лучший друг, внезапно ставший их общим сообщником.
Впрочем, «недовольна» было не то слово. Сидя рядом с ним, глядя на его профиль, освещённый мелькающими огнями улиц, она чувствовала неловкость, но не раздражение. Скорее, сложную, противоречивую смесь чувств, которая сводила её с ума.
Она его боялась. Боялась той силы, с которой он всё ещё мог раскачать её мир, того гнева, что бушевал под поверхностью, той боли, которую они причиняли друг другу. Боялась снова поддаться тому магнетизму, что всегда висел между ними и что сейчас, в замкнутом пространстве машины, ощущался почти физически.
Но в том же самом трепете была и тяга. Тихое, предательское желание, чтобы он посмотрел на неё. Чтобы его взгляд, даже полный укора, снова нашёл её. Чтобы это мучительное молчание наполнилось хоть какими-то словами — любыми, кроме тех, что разрывали их на части. Она ненавидела эту свою слабость. Ненавидела то, как её тело помнило тепло его руки, как разум цеплялся за обрывки хороших воспоминаний, словно пытаясь построить из них плотину против потока плохих.
И они ехали в абсолютном молчании. Звуком наполняли салон лишь мягкий рокот двигателя и тихая музыка из колонок.
Ключ щёлкнул в замке, и они вошли в квартиру. Истон ещё не вернулся — задержался, видимо, доделывая какие-то свои «детективные» дела. Элизабет, не говоря ни слова, прошла мимо Гави прямо в свою комнату. Блондинка не включила свет, позволив темноте и знакомым очертаниям мебели принять её в объятия. Усталость навалилась всей своей тяжестью.
Из коридора донёсся громкий, раздражённый голос Пабло:
— Да ты издеваешься?! Заканчивай со своей шлюхой и вали сюда! Мне без разницы, что ты там забыл!
Он говорил по телефону. С Истоном, очевидно. Следовало ожидать. Она услышала, как он бросает мобильник на тумбу, бормоча что-то невнятное под нос, а затем его тяжёлые шаги приблизились к её комнате. Дверь, которую она не стала закрывать до конца, со скрипом приоткрылась.
— Этот идиот... — начал парень, входя в полумрак; его силуэт вырисовывался на фоне слабого света из коридора. — У него какие-то «неотложные дела». Как думаешь, какое имя у этого дела?
— Истон такой Истон, — тихо усмехнулась девушка.
— Он сказал, вернётся через час. Просил «не убивать друг друга» в его отсутствие.
— Наивный, — прошептала Элизабет, не двигаясь с места.
— Да, — согласился он. Он сделал ещё шаг. Теперь между ними оставалось не больше метра. Темнота скрывала его выражение лица, но она чувствовала его взгляд на себе. — Бесит, что все зависит от человека, который не может прожить и дня без секса, пока моя жизнь разбивается в дребезги.
Блондинка почувствовала, как сжимается её сердце.
— Пабло, я...
— Не надо, — резко оборвал он. — Я не за тем пришёл, чтобы ты извинялась. Просто... это всё так по-идиотски. Я должен сосредоточиться на том, чтобы спасти свою карьеру, а вместо этого бегаю по следам твоего бывшего и сижу в темноте в квартире твоего лучшего друга, который, видимо, сейчас трахается где-то.
— Ты... как ты вообще это пережил? — тихо спросила она.
— Плохо, — выдохнул Гави. — Адвокаты, встречи, эти бесконечные разбирательства... Каждый день — как ходьба по минному полю. Одно неверное слово, один не тот взгляд — и всё.
Он сделал паузу, и она чувствовала, как напряжено его тело, даже не видя его.
— А знаешь, что самое паршивое? — продолжил он тише, уже не к ней, а скорее в пространство. — Что все эти дни, пока я пытался выбраться из этой ямы... я не мог перестать думать о том, что ты там делаешь. С Феликсом. Каждый день проходил на автомате, а в голове крутилось одно: «Она сейчас с ним. Она улыбается ему. Она позволяет ему трогать её». Это сводило с ума. А потом, когда я узнал про Остина... — он горько рассмеялся. — Казалось, хуже уже некуда. Но оказалось, ещё как есть куда. Теперь я должен беспокоиться не только о своей репутации, но и о том, чтобы какой-то псих не причинил тебе вреда.
— Мы с ним не были вместе, — сказала она. — Мы... пытались, но это не сработало. Мы оба просто пытались забыть других людей. И стало только больнее.
Он ничего не ответил на это. Просто стоял в темноте. Это говорило о том, что он слышал её. Что эти слова что-то меняли внутри него, даже если он не хотел этого показывать.
— Я просто так устал, Лиз, — выдохнул он. — Устал от борьбы. От необходимости всё время быть сильным, быть правым, быть... железным. А внутри всё просто... разваливается.
— Мне так жаль...
Он резко развернулся, не в силах больше выносить эту близость и нелепость ситуации.
— Ладно. Я пойду. Подожду его в гостиной.
Пабло сделал шаг к двери, но его движение было таким резким, что в темноте он задел её, и его рука инстинктивно схватилась за её предплечье, чтобы не столкнуть её с ног или чтобы самому не потерять равновесие. Прикосновение было крепким, неожиданным. Они замерли. Он не отпускал её руку, она не пыталась вырваться.
В щель под дверью пробивалась тонкая полоска света из коридора, выхватывая из мрака фрагменты: его напряжённые пальцы на её коже, острый угол его скулы, её широко раскрытые глаза, ищущие в темноте его взгляд. Магнетизм, который они так старательно подавляли разговором о проблемах, внезапно прорвался наружу, сконцентрировавшись в этой единственной точке соприкосновения.
Он медленно повернул голову, и их взгляды наконец встретились в полумраке. В его глазах не было уже ни гнева, ни усталости от проблем. Было только это — невыносимое, животное притяжение, которое всегда было их проклятием и их единственным спасением. Он потянул её к себе не силой, а просто ослабив хватку, позволив ей самой сделать этот шаг.
И она сделала.
Их губы встретились в темноте. Нежно? Нет. С отчаянием. С голодом. Со всей той болью, яростью и невысказанной тоской, что копились неделями. Этот поцелуй был не началом примирения. Это было падение. Стремительное, неудержимое падение в пропасть, которую они сами и вырыли, и в которой теперь были готовы утонуть вместе, хотя бы на этот час, обещанный Истоном. Его рука соскользнула с её предплечья на шею, в волосы, притягивая её ближе. Были только они и этот жгучий, отчаянный поцелуй в кромешной тьме.
***
Дверь в медицинский кабинет с силой распахнулась, ударившись об ограничитель с глухим стуком. Элизабет влетела внутрь на высокой скорости, её кроссовки предательски поскользнулись на гладком линолеуме. Она отчаянно замахала руками, пытаясь удержать равновесие, и рухнула бы на пол, если бы не пара сильных, уверенных рук, которые подхватили её под локти.
— Ты в порядке? — обеспокоенный голос Габриэль прозвучал прямо над ухом.
Блондинка, всё ещё цепляясь за её предплечья, смущённо выпрямилась и поправила растрёпанные волосы.
— Да, прости, чёрт... что-то я сегодня на ногах не стою.
Карлес мягко освободила свои руки и отступила на шаг.
— Всё в порядке, — сказала она тихо. — Ты что-то хотела? Или... что-то случилось?
— Да, — Элизабет глубоко вдохнула, пытаясь собраться. — Ты не видела Педри? Мне нужно снять с ним кое-что.
Брюнетка заметно погрустнела и отошла в сторону, отвернувшись.
— Так, — произнесла Элизабет. — Встречный вопрос. Что случилось?
Габриэль стояла, отвернувшись к столику с инструментами, её плечи были неестественно напряжены. Молчание затянулось. И тогда блондинка увидела, как по идеально гладкой щеке доктора медленно скатывается одинокая слеза. Она упала на металлическую поверхность столика с едва слышным звуком.
— Габри? — испуганно прошептала Элизабет.
Габриэль с силой провела тыльной стороной ладони по щеке, смахивая след, но не поворачиваясь.
— Мы больше не вместе, — выдохнула она. — С Педри. Всё кончено.
— Что? Как? Почему? — вопросы вырывались один за другим. Она подошла ближе, но не решалась прикоснуться к девушке, которая стояла, словно хрустальная статуэтка, вот-вот готовая треснуть. — Вы же... всё было идеально. Он был таким счастливым!
Карлес медленно, будто через силу, повернулась. Её лицо было бледным, глаза красными, но она держалась с потрясающим достоинством.
— Я тоже так думала. Пока он в одночасье не превратился в другого человека. Стал холодным, отстранённым. Он отталкивал меня, молчал, смотрел на меня, как на... — она сглотнула. — Как на чужую. А потом... потом я увидела фотографии. С другой.
— С другой? — переспросила Элизабет, нахмурившись. — Габри, может, это просто сплетни? Может, это старая знакомая или...
— Он обнимал её за талию, — тихо прервала её брюнетка. Каждое слово давалось ей с трудом. — Смотрели они друг на друга... не как старые друзья. А потом, когда я пришла к нему выяснять... он не стал отрицать. Он сказал... что между нами всё кончено. И ушёл.
Она замолчала, снова отвернувшись.
— Он мне изменил, Лиз. Всё было ложью.
Блондинка стояла, не в силах пошевелиться, переваривая эту информацию. Её мозг отказывался верить. Педри? Добрый, преданный Педри? Спортсмен, который, казалось, был готов на всё ради любви?
— Погоди... — наконец выдавила она, чувствуя, как у неё подкашиваются ноги. Она опустилась на ближайший стул. — Педри... тебе изменил? Ты серьёзно? Это... это не вяжется. Совсем. Ты уверена, что это не какая-то ужасная ошибка?
— Я уверена. Я видела это своими глазами. И я почувствовала это. То, как он ко мне относился потом... в этом не было места для ошибок. Только холод и предательство.
Она взглянула на Элизабет.
— Видимо, я слишком идеализировала его. Думала, он не такой, как все. А он оказался самым обычным. Звездой, которой наскучила одна игрушка. И я была этой игрушкой.
Девушка, не раздумывая больше, встала и обняла Габриэль. Та сначала замерла, напрягшись, а потом её тело сдалось, и она опустила голову ей на плечо, тихо всхлипывая.
— Я не могу поверить, — шептала Элизабет, гладя её по спине. — Я просто не могу поверить, что Педри... что он способен на такое. Ты же знаешь, каким он был со мной, когда мы... — она запнулась, подбирая слова. — Он был преданным. Даже после того, как всё кончилось, он страдал, но не стал мстить, не стал... вот так. Он помогал нам с Пабло, когда мы сами уже ничего не понимали. Он... он хороший парень, Габри. Должен быть.
Карлес резко вырвалась из её объятий. Слёзы текли по её лицу, но глаза горели обидой и горькой яростью.
— Не сравнивай нас! Мы разные. Ты — та, ради которой мужчины готовы на всё, которые сходят с ума, дерутся, ломают жизни! Потому что с тобой — это вызов, это драма, это страсть. А со мной... — её голос сорвался. — Со мной должно быть просто, скучно и правильно. И когда стало не просто, он просто ушёл. Так что не сравнивай!
Элизабет отшатнулась, словно от удара. Её собственные губы сжались в тонкую, обиженную линию.
— Ты несправедлива, Габри. Я бы с радостью променяла всю эту «драму» на твоё «скучно и правильно».
Габриэль провела рукой по мокрому от слёз лицу.
— Прости, — прошептала она, опуская голову. — Я не это имела в виду. Просто... мне сейчас так больно, что я вижу обиду даже там, где её нет. Я просто завидую. Завидую твоему магнетизму.
Элизабет вздохнула. Она снова подошла к Габриэль, но уже не обнимая её, а просто обхватив её холодную, дрожащую руку своими ладонями и слегка сжав.
— И ты меня прости. Я не хотела обесценивать твою боль. Просто... мне правда очень жаль. И я не верю, что он такой. Должно быть, здесь что-то ещё. Что-то, чего мы не знаем. Но знаешь что? — продолжила Элизабет. — Каким бы ни был ответ... ты не заслуживаешь такого обращения. И особенно не от человека, который клялся тебе в серьёзности. Если он оказался не тем, за кого себя выдавал... это его потеря. Не твоя.
Габриэль медленно подняла на неё глаза. Слёзы больше не текли, но в её взгляде стояла такая глубокая печаль, что Элизабет почувствовала новый прилив жалости.
— Спасибо, — прошептала брюнетка. — И... извини ещё раз за мои слова.
— Забудь, — махнула рукой Элизабет. — У нас у всех сегодня слетают крыши. Но знаешь... — она сделала паузу, на её губах дрогнула слабая, но искренняя улыбка. — У меня, как у эксперта по катастрофам в личной жизни, есть одно правило: после самого тяжёлого удара нужно просто не оставаться одной. Хоть на какое-то время.
И тогда, уже не сдерживаясь, она снова обняла Габриэль. И девушка не оттолкнула её. Она просто прислонилась к ней лбом, закрыв глаза, а её тело наконец расслабилось в этом простом человеческом прикосновении.
***
— Так значит... официально... одобрено?
Оливия с лёгким щелчком закрыла толстую папку и положила её на стеклянную поверхность своего рабочего стола. Она повернулась к Пау, который, закинув ногу на ногу, сидел в кресле напротив и наблюдал за ней с привычной, слегка насмешливой внимательностью. В её движении была неприкрытая деловая чёткость, но в уголках губ играла едва уловимая искорка.
— Я снова могу появляться на поле, не вызывая у твоего батюшки апоплексического удара?
Блондинка фыркнула.
— Не так громко, Кубарси. Никто тебя на «семейный ужин» не зовёт, конечно, — она сделала паузу для драматизма. — Однако... мне удалось его убедить, что мы оба — взрослые, ответственные люди. И что наше... взаимодействие не ставит под угрозу ни твои тренировки, ни мою работу, ни репутацию клуба. Мы аккуратны и соблюдаем все правила.
Кубарси медленно кивнул, и на его лице расцвела довольная ухмылка.
— Знаешь, в прошлый раз, после нашего последнего «взаимодействия», твой отец заставил меня бежать марафон вокруг стадиона вместо тренировки. Думаешь, теперь я заслужу хоть кружок с мячом? Или опять буду наматывать круги, пока все играют?
Оливия скрестила руки на груди.
— Так тебе и надо, — сказала она без тени сожаления. — Мог бы просто лежать в больнице и отдыхать, как велел врач. Но нет, тебе обязательно нужно было... оказаться у меня в квартире в самый неподходящий момент.
— Говоришь так, будто ты была против.
— Марафон был самым мягким наказанием, которое он мог придумать. Мог бы и вовсе отстранить от тренировок, — проигнорировала его слова Флик.
— О, значит, ты признаёшь, что это было наказание? — Пау наклонился ещё ближе. — А я-то думал, это такая особая методика восстановления.
— Это была методика понижения твоего раздутого эго, — парировала Оливия. — И да, теперь, если ты будешь вести себя прилично и твои анализы не подведут, ты сможешь тренироваться с командой, но под пристальным наблюдением. Моим, в том числе.
— Пристальное наблюдение, — он смаковал эти слова. — Это моя любимая часть. Особенно когда наблюдатель выглядит так... соблазнительно серьёзно.
Оливия покачала головой, но сдержать улыбку уже не могла. Всё это было опасно, сложно и против всех правил. Но в этом его умении выводить её из состояния идеального контроля была какая-то странная, живительная сила. И, возможно, именно эта сила и заставила её пойти против воли отца и выторговать им этот хрупкий, условный шанс.
— Ты в курсе, что придурок?
— Да, ты мне об этом каждый день напоминаешь. А «правила»... — он подчеркнул слово. — Красиво сказано. Прямо как в официальном протоколе. Они у нас какие, если не секрет? Помимо очевидного «не падать в обморок на глазах у всей команды и тестя-тренера?»
— Правила, — девушка наклонила голову. — Просты. Никакой публичности. Никаких совместных появлений на мероприятиях без согласования. Работа есть работа. Ты — игрок. Я — сотрудник клуба. И если я замечу, что твоя форма страдает из-за... отвлекающих факторов, — она многозначительно посмотрела на него. — Всё соглашение будет немедленно расторгнуто. Я обещала ему.
Он поднялся с кресла, подошёл к её столу и облокотился на него, нависая над ней. Расстояние между ними сократилось до опасного минимума.
— Понял, босс, — прошептал он. — Никакой публичности. Только строгое соблюдение субординации. И максимальная... аккуратность. Я ведь очень аккуратный парень, когда захочу.
Оливия не отстранилась. Она лишь подняла на него взгляд, и в её глазах, рядом с непоколебимой решимостью, промелькнула та самая знакомая ему искра вызова.
— Посмотрим, — сказала она. — Посмотрим, как долго ты сможешь притворяться примерным мальчиком.
Кубарси медленно наклонился, сокращая и без того крошечное расстояние между их лицами. Его взгляд опустился на её губы, а в воздухе повисло знакомое густое напряжение. Но прежде чем их губы могли встретиться, Оливия плавно, но недвусмысленно отклонилась назад, опершись на спинку своего кресла. Её движение было не резким отторжением, а скорее... постановкой точки.
— Есть вообще-то ещё одна тема для обсуждения.
Он замер, его ухмылка слегка потускнела от недоумения.
— Какая?
Оливия сложила руки на столе, её выражение стало серьёзным.
— Ты сказал кое-что. При моём отце, между прочим. Ты сказал, что любишь меня.
Она сделала паузу, давая этим словам проникнуть в него так же, как они тогда проникли в неё — неожиданным ударом тепла посреди хаоса и страха.
— И? — в его голосе уже не было прежней лёгкости. — Это что, проблема? Я и правда...
— Я не спрашиваю, правда это или нет, — мягко перебила она. — Я надеюсь, что ты понимаешь смысл и вес этих слов, Пау. Особенно когда произносишь их в такой... момент. Особенно когда произносишь их мне.
Парень нахмурился, и на его лице промелькнула тень раздражения, смешанная с обидой.
— Ты думаешь, я не понимаю? Ты думаешь, я бросаюсь такими словами просто так, чтобы произвести впечатление или... или поиграть?
— Я не знаю, что ты думаешь, — парировала Оливия, не опуская глаз. — Именно поэтому я и спрашиваю. Для меня эти слова — не пустой звук. Они меняют правила игры. Если это была просто красивая фраза в критический момент, давай проясним это сейчас. Чтобы потом не было недопониманий.
Он отступил на шаг, проведя рукой по волосам. Раздражение в нём боролось с желанием быть понятым.
— Я не в бреду их говорил, если ты об этом. И не для того, чтобы твой отец смягчился. Я сказал их, потому что они были правдой. В тот момент. И сейчас, — он посмотрел на неё прямо. — Но если ты хочешь, чтобы я разложил тебе по полочкам, что для меня значит «люблю»... Ладно. Это значит, что твоё лицо — первое, что я хочу видеть, когда просыпаюсь. Это значит, что твои проблемы становятся моими проблемами, даже если это твой же отец. Это значит, что я готов на эту вашу дурацкую субординацию и секретность, только бы иметь возможность быть рядом. Довольна? Это достаточно серьёзно?
— Это... неплохо, — наконец выдохнула она.
Они стояли в тишине, нарушаемой лишь их собственным дыханием.
— Ну что, — нарушил молчание он, его голос снова приобрёл лёгкую, выжидающую нотку. — Ничего не хочешь сказать в ответ? Или я должен дальше изливать душу?
Оливия медленно покачала головой, и на её губах наконец дрогнула настоящая, не сдерживаемая улыбка.
— Дурак, — прошептала она.
Пау усмехнулся — широко, по-мальчишески победоносно, — и этого было достаточно. Он закрыл оставшееся между ними расстояние, и на этот раз она не отстранилась. Их губы встретились уже не как вызов и не как случайность в темноте, а как что-то долгожданное и... правильное. Её руки поднялись и запутались в волосах на его затылке, а его ладони легли на её талию, мягко прижимая к себе.
Именно в этот момент дверь в кабинет со скрипом приоткрылась. На пороге застыл Ферран Торрес, держа в руках папку с бумагами. Его взгляд перешёл с целующихся на стены кабинета, потом обратно. Его лицо выразило полное, абсолютное недоумение.
— Ахринеть... — выдохнул он. — Я... э-э-э... я потом.
Он резко отступил, захлопнув дверь с таким видом, будто только что увидел привидение. В кабинете воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь их спутанным дыханием. Пау медленно оторвался от её губ и, не выпуская её из объятий, посмотрел на дверь, а потом на Оливию. На его лице расцвела самая наглая, самая довольная ухмылка, какую она когда-либо видела.
— Ну что, босс, — прошептал он. — Кажется, мы уже нарушили правила.
***
tg: spvinsatti