Глава 42: Обратный отсчёт
На следующий день об Оливии и Пау знал абсолютно каждый.
Не то чтобы это было оглушительной сенсацией — слухи об их отношениях уже витали в воздухе с тех пор, как он рухнул на поле, а она бросилась к нему с поцелуем. Но теперь это приобрело статус официальной, подтверждённой очевидцем сплетни. Ферран Торрес, с его добродушной, но абсолютно неконтролируемой болтливостью, оказался идеальным проводником информации. Он рассказал одному, тот — другому, и цепочка, словно лесной пожар, мгновенно охватила всё спортивное сообщество клуба, от раздевалок первой команды до кухни столовой.
Оливия понимала это с холодной ясностью. Она даже не сердилась на Феррана. Он был таким, какой есть. Можно было сто раз задуматься о последствиях, но делать уже было нечего. Кот выпущен из мешка, а выпускала его она сама, позволив Кубарси войти в свой кабинет и позволив себе ответить на его поцелуй.
Теперь вопрос был не в том, как остановить слухи, а в том, что с этим делать дальше.
Она сидела в своём кабинете, глядя на монитор, но не видя цифр. Мысли её были острыми и практичными, как всегда, но сегодня под ними сквозила лёгкая, непривычная тревога.
Вариант первый: игнорировать. Продолжать работать так, будто ничего не произошло. Строгий деловой стиль, никаких совместных появлений, никаких намёков. Пусть болтают — фактов не будет. Но игнорирование не заставит слухи исчезнуть, а лишь подольёт масла в огонь. Люди начнут искать скрытые знаки, разглядывать каждый их взгляд. И её отец... Ханси не был человеком, который прощает публичные нарушения установленных им же правил. Его молчание после вчерашнего было зловещим.
Вариант второй: контролировать нарратив. Самостоятельно «слить» какую-то версию — скажем, что они вместе работают над его восстановлением после анемии, а вчерашнее было эмоциональной вспышкой после стресса. Но это пахло слабостью и оправданиями; вряд ли кто-либо поверил бы. И к тому же это означало бы публично признать, что между ними что-то есть, пусть и в рамках работы. Это могло обернуться ещё большими ограничениями со стороны отца.
Вариант три... Она задумчиво провела пальцем по краю стола. Вариант три был самым рискованным и самым безумным. Принять эти слухи. Перестать прятаться. Да, они нарушают субординацию. Да, это риск для репутации и его карьеры, и её работы. Но это также было бы честно. С ним она чувствовала себя живой. Настоящей. Не Оливией Флик, дочерью тренера и безупречным пиарщиком, а просто Лив. Девушкой, которая может смеяться над дурацкими шутками, волноваться за чью-то жизнь и терять голову в поцелуе с парнем, от которого без ума.
Она вздохнула.
Любой выбор был чреват последствиями. Любой путь вёл через минное поле сплетен, гнева отца и профессиональных рисков. Но одно она знала точно — отступать назад, делать вид, что между ними ничего не было, она уже не могла. Поезд тронулся. И теперь ей предстояло решить, вести ли его по старому, безопасному, но такому скучному пути или свернуть на новую, неизведанную и опасную колею, где в конце могло ждать как крушение, так и нечто настоящее. Она закрыла глаза, и перед ней снова всплыло лицо парня, когда он говорил о любви.
Это было страшно.
Но в этом страхе была какая-то дикая, запретная свобода.
Дверь в её кабинет распахнулась без стука, что само по себе было нарушением всех её правил. На пороге стоял Кубарси. Он не был возбуждён — он был в состоянии странной, лихорадочной эйфории. Его глаза блестели, а на губах играла та самая сбивающая с толку ухмылка; только сейчас она была шире и искреннее.
— Ты не поверишь, — начал он, даже не поздоровавшись, и сделал несколько шагов вглубь кабинета. — Только что в раздевалке... Роберт, Рафа — все, блять, дают мне пятюню! — он хлопнул себя по лбу, будто до сих пор не веря. — Подходят, хлопают по плечу и говорят: «Ну ты даёшь, Кубарси!», «Молодец!». У Араухо вообще слеза умиления навернулась; говорит, он всегда втайне болел за меня!
Блондинка сидела за столом, уставившись на него. Её мозг, только что анализировавший стратегии ущерба и контроля, с трудом переваривал эту информацию. Она ожидала намёков, перешёптываний за спиной, косых взглядов. Но не всеобщего одобрения в виде братских похлопываний по спине.
— Они... серьезно, — медленно произнесла она. — Поздравляют тебя? С тем, что ты завёл роман со мной?
— Ну да! — Пау рассмеялся и развалился на стуле напротив, закинув ногу на ногу. — Для них это не нарушение субординации, это... подвиг! У ребят из академии, похоже, целый квест был, кто первый добьётся твоего расположения. И, кажется, я только что сорвал весь банк.
Оливия продолжала смотреть на него. Вся её серьёзность, все её планы разбивались о простую, грубоватую реальность футбольной раздевалки, где её воспринимали не как угрозу репутации, а как трофей. Это было дико, непрофессионально и чертовски... человечно.
— Я превратилась в спортивное достижение, — констатировала она сухо. — Класс, просто супер.
— Лучшее достижение в моей карьере, — без тени сомнения заявил Пау. — Кубок Лиги чемпионов нервно курит в сторонке. И знаешь что это значит?
— Что все теперь будут пялиться на нас ещё больше?
— Нет! — он отмахнулся. — Это значит, что у нас есть... ну, не благословение, конечно. Но молчаливая поддержка команды. Они не побегут ябедничать твоему отцу. Для них это внутреннее дело. «Свои». Это... даже лучше, чем секретность.
— Да, вот только это не заставит замолчать остальных. Кажется, ты не понимаешь масштаб проблемы. Он всё равно узнает, что мы облажались, и произойдет это в ближайшее время.
Она видела, как его уверенность пошатнулась. Веселье в его глазах померкло, уступив место пониманию.
— И тогда?
Оливия вздохнула.
— Я не знаю, Пау, — сказала она. — Мне придётся поговорить с ним до того, как дойдут слухи. Я попробую... объяснить. И убедить, что... что всё будет хорошо.
Последнюю фразу она произнесла скорее для себя, чем для него. Она не знала, удастся ли ей убедить отца. Флик был строг, когда дело касалось дисциплины и, особенно, её самой. Но она должна была попробовать. Сидеть сложа руки и ждать удара — не в её правилах.
Кубарси смотрел на неё, его лицо постепенно прояснялось. Он видел её решимость, её готовность вступить в бой за них обоих. Это было больше, чем он мог ожидать.
— Ладно, — подошёл к ней он. — Если ты так говоришь... я верю тебе.
Он мягко обнял её. Она позволила себе расслабиться в нём на мгновение, почувствовать твёрдость его плеч и спокойный ритм его сердца. Потом он отстранился ровно настолько, чтобы опустить голову и нежно поцеловать её в лоб. Этот поцелуй был обещанием. Обещанием доверия, поддержки и той самой странной, нерушимой веры, которая иногда рождается в самом эпицентре хаоса.
— Всё правда будет хорошо, — повторил он её слова, глядя ей прямо в глаза. И в этот момент, несмотря на все предстоящие трудности, скандалы и разговоры с отцом, она почти поверила, что так оно и будет. Потому что они были вместе. И это уже было лучше, чем любая секретность.
***
Гави чувствовал это физически. Тяжёлый, давящий камень на груди понемногу начинал крошиться, освобождая место для воздуха. Это не было всепоглощающим облегчением, скорее ощущением, что земля наконец перестала уходить из-под ног. Справедливость, пусть и запоздалая, хромая и изрядно потрёпанная грязью, медленно, но верно восторжествовала.
Юристы, подкреплённые уликами от Истона, методично разбирали дело. Статьи в жёлтой прессе одна за другой обрастали опровержениями или просто терялись в потоке новых сенсаций. Журналисты, ещё недавно разрывавшиеся от разоблачений, теперь писали о «возможной ошибке» и «презумпции невиновности». Это не значило, что можно было расслабиться — шрам на репутации останется надолго. Но это значило возвращение. Возвращение на групповые тренировки, где его уже не встречали натянутым молчанием, а обычными шутками и подбадривающими криками. Возвращение в график матчей, в привычный ритм жизни, где главным был мяч, а не адвокатские запросы.
И вишенкой на этом шатком, но всё же торте была... она. Личная жизнь, конечно, была далека от идиллии. Они не говорили о том вечере, о том отчаянном поцелуе в темноте, о том, как она после этого плакала у него на плече. Но что-то сдвинулось. Лёд не растаял, но треснул, и сквозь трещину пробивался слабый, тёплый свет.
Он ловил себя на том, что ищет её глаза в толпе на трибунах во время тренировок. Что ждёт её сообщений, даже если они были о деле Остина или о планах Истона. Что мысленно примерял каждую свою шутку или резкость — как она на это отреагирует? Он боялся. Боялся страшно. Боялся, что это хрупкое перемирие вновь обернётся войной, что одно неверное слово, один неверный шаг снова откроют ту пропасть боли и обид, в которой они оба чуть не утонули. Мысль о том, чтобы снова пережить её уход, её холодный взгляд, её объятия с кем-то другим сводила с ума.
Но страх этот был лишь обратной стороной чего-то большего. Она сводила его с ума. Всегда сводила. Даже когда он ненавидел её, ненавидел за её слабость, за её бегство к Феликсу, он не мог выбросить её из головы. А теперь, когда эта ярость поутихла, оставив после себя усталое понимание и эту странную, новую близость, он понимал — без неё будет ещё хуже. Без её упрямства, её неуклюжих движений, её язвительных шуток и тех редких, таких ценных моментов, когда её броня трескалась, обнажая ту самую ранимую и настоящую Элизабет... Без всего этого его мир, даже очищенный от клеветы и вернувшийся в привычное русло, казался бы плоским, пресным и пустым.
Он был зависимым, который не мог жить без своего наркотика.
Поэтому он шёл на этот риск. Медленно, осторожно, не проговаривая ничего вслух, чтобы не спугнуть. Но он шёл. Потому что справедливость — это хорошо. Но она — это что-то совсем другое. Нечто хаотичное, болезненное, безумное и единственно настоящее, что у него было. И ради этого «настоящего» он был готов бояться, сомневаться и снова рисковать своим уже едва затянувшимся сердцем.
Конец рабочего дня. Спортивный городок медленно пустел, лишь редкие сотрудники спешили к выходам. Гави шёл по широкому коридору, ведущему к парковке, перебрасывая спортивную сумку с плеча на плечо. Мысли его витали где-то между планами на ужин и смутным желанием написать Элизабет. Он был погружён в себя настолько, что почти не заметил одинокую фигуру, приближающуюся с другого конца.
Они поравнялись, и лишь периферийное зрение зафиксировало знакомый силуэт.
Педри.
Пабло машинально кивнул, приготовившись пройти мимо — так теперь и было между ними: холодная вежливость, взгляд мимо, тишина вместо тысяч невысказанных слов.
Но что-то заставило его замедлить шаг. А потом и вовсе остановиться.
Он обернулся. Гонсалес тоже остановился, в нескольких метрах от него, спиной к нему, но его плечи были неестественно ссутулены. Не та усталая сутулость после тренировки, а какая-то... сломанная. Он и до этого замечал за ним нечто подобное, но сейчас весь его вид, обычно излучавший спокойную уверенность или сосредоточенность, был серым и потухшим. Пабло нахмурился.
Это было не похоже на него. Совсем.
Он колебался. Стоило ли лезть? Они уже не те лучшие друзья, что были раньше. Они стали чужими, почти врагами, потом просто коллегами, которые избегают друг друга. И всё же... что-то ёкнуло внутри. Старая привычка видеть в этом парне не соперника, а того, с кем делили и радости, и глупости.
Чёрт, — подумал парень. Не его проблемы.
Он уже собрался развернуться и уйти, как Педри медленно обернулся. Их взгляды встретились. И Гави увидел в его глазах не злость, не холод, а такую пустую, бездонную усталость, что у него внутри всё сжалось. Это был взгляд человека, который дошёл до края.
Молчание повисло тяжёлым, неловким одеялом. Брюнет первым его нарушил.
— Рад, что всё налаживается. С делами, — кивнул он в сторону Пабло, имея в виду снятие обвинений. Слабая тень чего-то, пытающегося быть улыбкой, мелькнула на его губах и тут же исчезла.
— Да. Спасибо. Это... хорошо.
Ещё пауза. Гави переминался с ноги на ногу, чувствуя себя идиотом. Но уйти сейчас было бы ещё глупее.
— А у тебя... что? — он махнул рукой в его сторону, избегая прямого вопроса «что случилось?». — Вид у тебя... не очень.
Педри вздохнул.
— Ничего, — пробормотал он, глядя куда-то мимо Пабло. — Всё нормально.
— Нормально? — тот не выдержал и фыркнул, хотя в голосе не было насмешки, а было то самое старое, знакомое раздражение, когда друг несёт чушь и пытается казаться сильным. — Да брось. Я ведь тебя знаю.
— Сказал же, ничего, — его голос сорвался. — Разбираюсь.
Пабло сделал шаг ближе, забыв на секунду обо всей сложности их отношений. Перед ним стоял просто парень, который явно был в полной жопе.
— Габриэль? — рискнул он предположить, зная, что это могло так выбить из колеи Педри.
При её имени Гонсалес вздрогнул, будто его ударили током. Он отвернулся, с силой проведя рукой по лицу.
— Оставь, Пабло. Не надо.
Он не знал подробностей. Слышал только обрывки слухов, видел ту фотографию в клубе, которая гуляла по чатам. Думал, что это просто вброс или Педри сам всё разрушил, нагулявшись на стороне. Но сейчас, глядя на него, он видел не самодовольного изменника, а человека в агонии.
Старые чувства нахлынули на Пабло.
— Слушай. Я... я не лезу. Ты прав, не моё дело. Но... — он запнулся, ища слова. — Но если тебе... если реально хреново, и ты не знаешь, куда себя деть... Мы можем поговорить. Просто... не варись в этом один.
Педри смотрел на него широко раскрытыми глазами, словно не веря тому, что слышит. Эти слова — «мы можем поговорить» — звенели в его ушах, сталкиваясь с воспоминаниями, которые были куда громче и болезненнее.
Он помнил последний их настоящий диалог. Педри пришёл тогда, пытаясь быть мостом, голосом разума. И потерпел полное, сокрушительное поражение. Он видел, как глаза Пабло потемнели от злости и боли. «Где ты был, когда мне нужно было, чтобы кто-то просто был рядом?» Обида в нём была не детской злобой, а чем-то куда более глубоким — разочарованием в почти брате, который в самый трудный момент оказался не на той стороне баррикады. И для Пабло это было хуже предательства.
После этого Пабло его отрезал. Не то чтобы открыто враждовал — они были профессионалами. Но та лёгкость, тот фундамент из тысяч совместных часов, шуток и молчаливого понимания — всё это обратилось в прах. Гави смотрел на него сквозь ледяную стену, и Педри не имел ни сил, ни права её ломать. Потому что в глубине души он знал — Пабло был прав. Он спасовал. И теперь этот же человек, который имел все моральные права вычеркнуть его из жизни, стоял и предлагал... поговорить.
Стыд, острый и жгучий, подкатил к горлу.
— Да, в общем-то мы расстались.
— О... — смог выдавить из себя Пабло. — Поэтому ты такой расстроенный?
Педри горько усмехнулся, глядя куда-то в пол.
— И да, и нет. Всё сложно, черт возьми... Мы не то чтобы официально... Была ссора, потому что она увидела мою фотку с другой и решила, что я ей изменил. А я... я ей ничего не объяснил. Не смог. Потому что... — голос его сорвался, а после парень тяжело выдохнул. — Потому что у меня в телефоне было другое фото, Пабло! Фото, где она целуется с другим! И не с кем-нибудь, а с этим... с этим чёртовым Истоном Ромеро!
Гави застыл, его глаза округлились.
— Погоди-ка... Габриэль? И... Истон? Ты уверен?
— Вот именно! — Гонсалес заходил по коридору, сжимая кулаки. — Этот самовлюблённый гандон, этот... этот мудак, которому лишь бы свой член куда-нибудь засунуть! Как он посмел? Как она могла? После всего, что было между нами!
Пабло медленно почесал затылок, на его лице появилось странное, почти неловкое выражение.
Как объяснить их странную связь с Истоном?
— Ты знаешь... Не поверишь, но мы с ним, вроде как... поладили. Недавно.
Брюнет резко остановился и уставился на него, словно тот только что объявил, что Земля плоская.
— Ты... что?
— Я знаю, как это звучит, — Пабло поднял руки в успокаивающем жесте. — Поверь, я сам удивляюсь. Но когда на меня всё это... дерьмо посыпалось, и все, все отвернулись... Он оказался единственным, кто не просто стоял в стороне. Он полез в самое пекло, чтобы помочь. Рисковал без всякой причины, просто потому что... Не знаю. Потому что хотел.
Педри слушал, не веря своим ушам. Образ Истона-бабника и идиота трещал по швам, но слиться с образом Истона-приятеля пока не хотел.
— И что? Ты теперь ему веришь? Ты думаешь, он бы не стал целовать мою девушку, если бы представился случай?
Пабло вздохнул. Он понимал ярость Педри, эту дикую, ревнивую боль.
— Послушай. Я не уверен, что он вообще знает, что у тебя есть девушка и кто она, и я не знаю, что там было между ними. Я не оправдываю его, если он правда это сделал. Но... — он сделал паузу, подбирая слова. — Он действительно клёвый. Он помогает мне, помогает Лиз... Не как ухажёр, а как... как настоящий друг. Это не отменяет того, что он может быть мудаком в других ситуациях. Но люди... они сложные.
Гонсалес отвернулся, упираясь лбом в прохладное стекло окна. Ему хотелось кричать. Всё внутри кричало от несправедливости.
— Скажи мне что-нибудь, — тихо, почти умоляюще, произнёс он. — Что-нибудь, что заставит меня поверить, что между ними ничего не было. Что это фото — подделка. Или... или что-то такое.
Пабло не хотел давать ложных надежд. Но и врать не мог.
— Э-э... — начал он неуверенно. — Я не видел фото. И Габриэль... она, по-моему, не из тех. Она умная, серьёзная. Влюбиться в Истона с его... э-э-э... подходом к жизни... Это маловероятно. Очень. Так что да, возможно, это фотошоп. Или провокация. Но...
«Но» повисло в воздухе тяжёлым камнем.
— Но, — продолжил Пабло, глядя прямо на Педри. — Истон останется собой. Он не станет монахом. Если какая-то девушка сама на него кинется, а он будет в настроении, а он всегда в настроении, он вряд ли откажет. Это факт. Я не говорю, что это произошло с Габриэль. Я говорю, что... чудес не бывает. И даже если это фото — фейк, твоя проблема не в нём. Твоя проблема в том, что ты ей не поверил. И она тебе — тоже. Вы оба сломались при первом же намёке на предательство. И это, брат, нужно чинить. Если, конечно, ты этого ещё хочешь.
Педри закрыл глаза. Проблема была не в Истоне. Проблема была в том хрупком стекле доверия между ним и Габриэль, которое разбилось в тот злополучный вечер.
— Ты всегда умел бить в самую точку, — тихо сказал Педри, и в уголке его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку.
Гави пожал плечами.
— Кто-то же должен, — пробормотал он. Потом, после небольшой паузы, сделал неловкий шаг вперёд и, не говоря ни слова, просто обхватил брюнета за плечи, грубо и по-мужски похлопав по спине.
Это был жест примирения, прощения, возвращения из ледяного небытия обратно в сложный, но живой мир их общей истории. Педри на мгновение замер, а потом его руки тоже поднялись, и он ответил тем же — крепким, коротким объятием. Они не плакали, не произносили пафосных речей. Они просто стояли так несколько секунд.
Когда они расцепились, в воздухе между ними всё ещё висела неловкость, но теперь она была живой.
— А у тебя... с Лиз? — осторожно спросил Педри, отряхивая невидимую пыль с рукава. Ему не хотелось лезть, но он чувствовал, что должен спросить. После всего.
Пабло тяжело вздохнул и провёл рукой по затылку.
— Запутанно всё. Очень. То кажется, что что-то налаживается, то снова всё идёт наперекосяк. Она живёт у Истона, мы вместе решаем кое-какие дела... А так... — он запнулся, подбирая слова. — Мы то сходимся, то расходимся. Это сбивает с толку и выматывает.
— Знаешь что? — сказал Педри. Пабло поднял на него вопросительный взгляд. — Вы — идеальная пара.
Пабло фыркнул, ожидая издёвки.
— Идеальная для кого? Для сценаристов мыльных опер?
— Нет, — Гонсалес покачал головой, и его улыбка стала чуть шире. — Просто... посмотри. Вы оба — ураганы. И вместе вы создаёте такую бурю, что всё вокруг летит к чёрту, но при этом... вы в центре этого шторма. Вы — его сердце. И, кажется, друг без друга вам просто... скучно. Вам нужен этот ад, эта драма, эта вечная борьба, потому что по-другому вы не умеете любить. И, наверное, не хотите.
Он говорил это без осуждения, с каким-то усталым, но чистым пониманием. Пабло слушал, и постепенно напряжённость с его лица спадала. Вместо неё появилось что-то похожее на обречённое признание.
Он это и так понимал.
— Звучит дерьмово.
— Возможно, — согласился Педри, хлопая его по плечу. — Но это ваш путь. И, кажется, вы в нём как рыба в воде. Так что держись там. И... спасибо. За то, что подошёл. За то, что поговорил.
Пабло кивнул.
— Да ладно. Сам не знаю, зачем полез. Видимо, соскучился.
Они ещё секунду постояли друг напротив друга. Потом Педри взял свою сумку.
— Ладно, я пойду. Нужно заехать ещё к брату.
— Удачи, — сказал Пабло.
Гонсалес кивнул и пошёл к выходу. Груз всё ещё давил на плечи, но он больше не был один под его весом. Тот резко остановился.
— Пабло.
— М?
— Я тоже по тебе скучал.
Мир не стал проще. Его собственные проблемы никуда не делись. Но в нём снова появился человек, с которым не нужно было притворяться. И в этой сумасшедшей, перевёрнутой с ног на голову жизни это уже было немало.
***
Дверь в холл женского общежития скрипом закрылась за Габриэль. Воздух здесь пах старым деревом, дешёвым освежителем и юностью — тем странным сочетанием, что когда-то было для неё символом начала самостоятельной жизни. Теперь это пахло поражением и отступлением.
Она сделала всего пару шагов по скрипучему линолеуму своей комнаты, как из импровизированной кухни, заваленной учебниками и спортивной формой, появилась Абигейл. Она стояла, облокотившись на косяк, со скрещенными на груди руками и с таким выражением лица, которое ясно говорило: «А я тебя предупреждала».
— Ну что, доктор Карлес, — начала она, растягивая слова с сладковатой, ядовитой усмешкой. — С возвращением в реальный мир. Или, как я люблю это называть... «в очередной раз оказалась права».
Брюнетка стиснула зубы, сжимая ручку своей сумки так, что пальцы побелели. Она не смотрела на Суарес, уставившись в пол где-то у её ног.
— Ты знаешь, — продолжила Абигейл, делая шаг вперёд. Её голос был полон фальшивого сочувствия, которое жгло сильнее открытой злобы. — Я всегда восхищалась твоим... как бы это сказать... оптимизмом. Твоей верой в то, что ты особенная. Что звёздный футболист, один из самых завидных холостяков Европы, вдруг увидит в тебе нечто большее, чем мимолётное развлечение. Это так трогательно, Габри. По-настоящему.
Девушка сглотнула. Казалось, стены комнаты сдвигаются, сжимая её.
— Оставь меня в покое, Абигейл, — прошептала она.
— Ой, да я же из лучших побуждений! — воскликнула та, прикладывая руку к груди. — Просто пытаюсь помочь тебе усвоить урок. Чтобы в следующий раз, когда какой-нибудь очередной красавчик с обложки кинет тебе пару ласковых, ты не строила воздушных замков. Эх, — она покачала головой с преувеличенной грустью. — В очередной раз тебя бросают, милая Габри. И, боюсь, не в последний. Просто запомни: для таких, как они, ты — фон. Временный, забавный, но всегда заменяемый.
Каждое слово било точно в цель, в самое больное место, в ту самую только что зародившуюся мысль о собственной наивности и незначительности. Габриэль чувствовала, как по её спине бежит холодный пот, а в глазах темнеет от стыда и унижения. Она не нашла, что ответить. Вся её гордость, всё её достоинство, завоёванное годами учёбы и работы, рассыпались в прах под этим ядовитым, но таким правдоподобным натиском.
Но где-то глубоко внутри, под слоями боли и сомнений, тлела искра. Маленькая, упрямая, горячая искра гнева. Не на Педри. Не на себя. На эту... эту ядовитую гадюку, которая наслаждалась её падением.
Она медленно подняла голову. Глаза её были сухими, а взгляд — неожиданно твёрдым. Он встретился с насмешливым взглядом Абигейл, и что-то в нём заставило ту слегка отступить.
— Да, возможно, я была глупа, — начала Габриэль. — Возможно, я слишком поверила в красивую сказку. Но я хотя бы попыталась. Я рискнула. Я открыла своё сердце тому, кто, как мне казалось, этого заслуживает. А ты? Твоё самое большое достижение за последний год — это что? Переспать с парнем с первого курса, который потом тебя же и слил в общем чате? Или списать проектную работу?
— Ты не смеешь...
— О, я смею, — перебила её Габриэль. Её голос набирал силу. — Потому что это просто глупо с твоей стороны так говорить. Сидеть тут в своём болоте злобы и зависти и поливать грязью тех, у кого хватило смелости выйти за его пределы. Тебе проще поверить, что меня бросили потому что я «недостаточно хороша», да? Потому что это оправдывает твоё собственное ничегонеделание. Твою собственную трусость.
Она выдохнула, чувствуя, как сковывавший её лёд горечи начинает таять, уступая место чистой адреналиновой ярости.
— А знаешь, что самое смешное? Всё было хорошо. Не идеально, но хорошо. По-настоящему. Пока он... пока он не решил, что ему нужно что-то другое. Или кто-то другой. И знаешь что? Это его выбор. Его потеря. Его проблема — жить с тем, что он сломал что-то настоящее из-за сиюминутной прихоти. А моя проблема сейчас — собрать осколки. И я соберу их. Без твоих «мудрых» советов и без твоего ядовитого «сочувствия».
Карлес посмотрела на Абигейл с таким холодным, безразличным презрением, что та отступила ещё на шаг, будто от физического удара.
— Так что можешь идти и дальше «оказываться права» в своих четырёх стенах, Абигейл. А я пойду и буду жить. Даже с разбитым сердцем. Это всё равно лучше, чем гнить заживо, как ты.
Суарес молчала. Но гнев и жажда доминирования были сильнее шока. Через несколько секунд послышался её голос, уже без прежней слащавости, полный злости:
— Ой, какая храбрая! «Буду жить»! Ага, конечно. Скажи мне, милая, а в чём, по-твоему, было дело? Он просто проснулся одним утром и решил: «А не пойти ли мне изменить идеальной девушке»? Не смеши!
Габриэль зажмурилась, пытаясь отогнать эти слова.
«Ты что-то упускаешь...»
Да, он так сказал в тот ужасный разговор. Она лихорадочно перебирала в памяти последние недели. Она ничего не делала! Никаких намёков, никакого флирта, никаких старых друзей... Ничего, что могло бы дать ему повод!
Да и какой к чёрту повод!
— Что я могла, чёрт возьми, упустить?
Наступила короткая пауза.
— О чём ты? — уже без прежней язвительности, скорее с любопытством, спросила Абигейл.
Габриэль тяжело вздохнула, проводя руками по лицу.
— Ладно, — выдохнула она. — Опустим нашу... дискуссию. Помоги мне подумать. Он говорил об этом так, будто это была какая-то... месть. Или будто я что-то страшное сделала. Но я правда не понимаю! За что? Что я могла такого совершить?
Абигейл, удивлённая такой внезапной переменой, переступила с ноги на ногу.
— Ну... Может, с каким-нибудь парнем общалась? С бывшим, например?
— С Диего? — Габриэль фыркнула. — Определённо нет.
Суарес пожала плечами, её выражение стало задумчивым.
— Тогда... Честно, Габри, я и правда не понимаю. Ты же у нас самая... ну, знаешь. Целомудренная. Не та, кто будет флиртовать налево и направо. Работа, учёба, работа, учёба. Если ты не давала ему повода... Может, он просто псих?
— В том-то и дело! — воскликнула Габриэль.
Она замолчала.
— Странно, — наконец произнесла Абигейл. — Очень странно. Ладно... Может, стоит копнуть в другую сторону? Ну... Максимум, что приходит мне в голову... Помнишь, как мы в прошлом году ходили в бар и ты там целовалась с одним красавчиком? Но это давно было. Вряд ли...
Габриэль застыла, прислонившись лбом к холодному дереву двери. Её дыхание перехватило.
Истон.
Это был Истон Ромеро.
Её мозг лихорадочно заработал. Бар. Тот самый вечер, когда Абигейл почти насильно заставила поговорить с незнакомым красавчиком. Тогда она и понятия не имела, кто это такой, а ведь в тот вечер он был с Элизабет...
То, насколько мир был тесен, пугало. Интересно, а сама Элизабет об этом хоть помнит? Очень вряд ли. Что уж говорить тогда об Истоне, который и сейчас понятия не имел, кто она такая.
Да, они тогда поцеловались. И она мутно помнила вспышку камеры и слова о том, что это фишка заведения.
Все это было до Педри. Задолго до.
Но фотография. Кто-то мог найти тот полароид. И кто-то мог... прислать эту фотографию Педри. В тот самый вечер. После ужина с её родителями.
«Чья бы корова мычала».
«Один-один, Габи».
Куски пазла с грохотом стали на место, складываясь в ужасающую, отвратительную картину. Не измена. Не скука. Не поиск кого-то другого.
А Педри мог всё просто неправильно понять.
Каков шанс, что эта теория верна? Не сто процентов, конечно, но других вариантов пока не было. Да и вряд ли будут.
Но кто? Кто мог найти эту фотографию и отправить её? Кто был заинтересован в том, чтобы разрушить их отношения?
Мысль об Элизабет была ядовитой и тут же отброшенной. Нет. Она была хорошей. Хотя ожидать от неё можно было действительно всё, что угодно... Но это скорее нужно было парням быть аккуратными.
Да и зачем? У неё были свои проблемы с Пабло, ей точно было не до мести Габриэль.
Кто-то другой. Кто-то, кто знал про этот бар, про эту дурацкую традицию со снимками. Кто-то, кто ненавидел её... или его.
Но даже если вся эта чудовищная цепочка была правдой... это ничего не меняло в главном.
Он поверил. Без вопросов. Без доверия. Он увидел фотографию и принял её как окончательный приговор. Он не пришёл к ней с криком «Что это, блять, такое?». Он просто... отключился. И пошёл искать утешения, а точнее — мести, в объятиях другой.
Его боль, его ревность, его чувство предательства — всё это можно было понять. Но его выбор — уйти в себя, отомстить, а не бороться — был его выбором. Он предпочёл разрушить всё, что было между ними, вместо того чтобы дать им шанс. Он увидел тень и решил, что это вся правда, не попытавшись разглядеть, что отбрасывает свет.
Значит, их отношения, какими бы сильными они ей ни казались, не выдержали первого же серьёзного испытания. Не выдержали проверки доверием. А без этого... что они вообще значили?
Осознание принесло не облегчение, а новую, более горькую и одинокую пустоту. Она была жертвой чьей-то грязной игры. Но он стал её соучастником, позволив этой игре их сломать. И от этого факта было не убежать, как ни крути.
***
tg: spvinsatti