Глава 40: Две акулы в аквариуме
Также вышла пропущенная 37 глава, обязательно прочитайте!
***
Сознание возвращалось обрывками, каждый из которых был тяжелее и неприятнее предыдущего. Сначала пришла тупая, пульсирующая боль, засевшая глубоко в висках и выстилающая череп изнутри свинцовой подкладкой. Потом — сухость во рту, такая, словно он неделю жевал песок. Педри застонал, не открывая глаз, и попытался повернуться на бок. Тело отозвалось ломотой и протестом.
Он всё же заставил себя приоткрыть веки. Яркий дневной свет резал глаза, пробиваясь сквозь щели в плотных шторах. Потолок был незнакомым — белым, с лепниной. Не его потолок.
Не её потолок.
Медленно, с трудом, он начал собирать в кучу осколки памяти. Клуб. Музыка. Виски. Горький разговор с Жуао. Решение... забыться.
«Чёрт», — мысленно выругался он, чувствуя, как по спине пробегает холодная волна стыда.
Брюнет медленно сел на кровать, оглядываясь. Номер отеля. Дорогой. Он был один. На второй подушке — лишь смятые следы, но ни души. Его взгляд скользнул по полу — ни дамских туфелек, ни разбросанной одежды, кроме его собственной, скомканной в углу. Облегчение, слабое и грязное, тут же смешалось с новым витком стыда. Значит, до самого худшего, слава богу, не дошло. Но всё остальное...
Он не знал, как к этому относиться. Вчерашний порыв казался логичным в море ярости и боли — нанести ответный удар человеку, который его предал. Использовать кого-то так же, как, казалось, использовали его. Но сейчас, в холодном свете дня, эта «месть» выглядела жалко и по-детски. Он не чувствовал себя победителем. Он чувствовал себя опустошённым, больным и ещё более одиноким.
С трудом поднявшись, он побрёл в ванную. В зеркале на него смотрело чужое лицо — осунувшееся, с синяками под глазами цвета запёкшейся крови, с небритым, серым от усталости подбородком. Волосы торчали в стороны. Он был похож на своё собственное неудачное воспоминание. Гонсалес тяжело выдохнул, поднёс ладони к лицу и с силой провёл ими по коже, словно пытаясь стереть с себя и следы ночи, и всю эту накопившуюся горечь.
— Ну и дерьмо... — прохрипел он своему отражению.
Ему нужно было найти Жуао. Выяснить, что, чёрт возьми, произошло после того, как их затянуло в толпу. Педри вышел из ванной и медленно прошёлся по просторному номеру-люксу. Гостиная была в относительном порядке, если не считать пустых бутылок на столе и разбросанной одежды. Он подошёл к двери в смежную спальню и приоткрыл её.
На огромной кровати, закутанный в простыню до подбородка, спал Феликс. И не один. К нему спиной прижималась девушка — блондинка с растрёпанными волосами; оголённый точеный силуэт говорил о том, что их вечер всё же не прошёл впустую. По крайней мере, для одного из них.
Мда...
Он подошёл к кровати и тряхнул Жуао за плечо. Тот крякнул, сморщился и неохотно открыл один глаз.
— Эй, — хрипло произнёс парень. — Просыпайся. Что вчера вообще было? Я... ничего не помню после третьего раунда у барной стойки.
Феликс зажмурился, потом с силой потёр лицо, сбрасывая сон.
— Бляяяять... — протянул он. — Помнил бы я сам... Кажется, мы решили устроить конкурс: кто кого перепьёт. А потом... — он огляделся, заметив спящую девушку; его лицо выразило лёгкий шок, быстро сменившийся пониманием. — А потом, видимо, решили, что проигравшему нужно найти утешительный приз.
***
Солнечный свет мягко ложился на полки в гостевой комнате Истона, пока Элизабет аккуратно раскладывала по ним свои вещи — свитера, книги, пару пар обуви. Ирония ситуации не ускользала от неё. Она вернулась туда, откуда начинала, на этот круговорот отношений с Пабло. Казалось, она прошла полный цикл: подруга Истона, недодевушка Педри, девушка Гави, переподруга Жуао и снова... подруга Истона, живущая в своей прошлогодней комнате.
Ей следовало бы уже найти своё жильё. Она стала взрослой, независимой женщиной с работой. Но последние месяцы были таким водоворотом скандалов, слёз, неопределённости и попыток собрать осколки своей жизни, что ни времени, ни душевных сил на поиски квартиры не оставалось. А может, дело было не только в этом. Может, она просто боялась остаться одна. В тишине собственных четырёх стен, наедине со своими мыслями о Пабло, о предательстве, о той тени, которую отбрасывал Остин. Здесь же было шумно, безопасно и... привычно.
Из коридора донёсся визгливый лай Амура и драматичное:
— Отстань, демон! Я тебя кормлю, а ты покушаешься на мои лодыжки, единственное ценное, что у меня есть!
Девушка не могла сдержать улыбку. Она вышла из комнаты и прислонилась к косяку, наблюдая за представлением. Ромеро, одетый в махровый халат с монограммой, пытался пройти на кухню, в то время как её маленький четвероногий тиран с яростным энтузиазмом атаковал его стопы.
Она скучала по этому. По этой лёгкой, бессмысленной суматохе. По его театральности, по его абсолютной, ничем не прикрытой любви к самому себе и к ней в его собственном, своеобразном понимании. После всех драм, тайн и реальных угроз эта квартира казалась странным, но таким нужным убежищем. Здесь не нужно было быть сильной, собранной, бдительной. Здесь можно было просто быть Лиз. Немного потерянной, очень уставшей, но дома.
Блондин, наконец отбившись от Амура (подкупив его кусочком прошутто), заметил её и воздел руки к небу.
— Видела? Видела это вопиющее нарушение прав человека? Я требую компенсацию! В виде завтрака, который ты мне приготовишь, раз уж впустила в мою жизнь этого мохнатого диктатора.
— Ты ведь уже приготовил завтрак, — напомнила она, улыбка не сходила с её губ.
— Технические детали! Идём, мне нужен кофе, чтобы восстановить моральный ущерб.
Они двинулись на кухню. В его компании не было подводных течений, скрытых обид или невысказанных упрёков. Была только ясная, звонкая, немного эгоистичная реальность. И сейчас это было именно то, что ей было нужно.
Парень с грацией балерины управлялся с кофемашиной, а Элизабет тем временем достала из холодильника бутылку белого вина и два бокала. К счастью, сегодня работы не было.
— Ты выглядишь... не скажу «отлично», — начал Истон, ставя перед ней чашку с идеальным облаком пара. — Но определённо живее, чем вчера. Прогресс.
— Спасибо за лестное сравнение, — фыркнула она, наливая вино. Солнечный свет играл в золотистой жидкости. — А ты выглядишь как обычно — будто только что сошёл с обложки журнала «Высокомерный сноб ежеквартально».
— Я это и есть, дорогая, — он принял бокал и чокнулся с ней. — Но вернёмся к тебе. Планы? Или продолжим великое переселение по диванам знакомых? Кто следующий на очереди?
Девушка сделала глоток, чувствуя, как вино согревает её изнутри.
— Планы... Не знаю. Пабло же сказал, чтобы я никуда не ходила одна.
На лице блондина мгновенно исчезла всякая насмешливость. Истон стал серьёзным.
— Он прав. Пока мы не разберёмся с этим придурком, тебе нельзя быть одной. Остаёшься здесь. У меня лучшая система безопасности в городе, и Амур, как ты видела, — непревзойдённый охранник для твоих красивых лодыжек.
— Спасибо, — тихо сказала она. Потом вздохнула, глядя в бокал. — Я всё ещё не могу поверить, что это Остин. Это так... Я не ожидала совершенно...
— Самые опасные яды часто не имеют вкуса, — философски заметил Ромеро, делая глоток. — А что насчёт твоего... сердечного смятения? С Пабло? Прости за клише.
Элизабет пожала плечами, чувствуя, как под воздействием вина и его прямолинейности стены вокруг её чувств начинают таять.
— Замкнутый круг. Мы ссоримся, потому что нам больно. Нам больно, потому что мы не можем быть вместе. А не можем быть вместе, потому что вокруг слишком много шума, лжи и теперь ещё этот психопат. Иногда кажется, что нам суждено только ранить друг друга.
— О, драма, — протянул Истон. — Вы как две акулы в маленьком аквариуме. Кружите, кусаете друг друга, потому что больше некого. Но вы же не хотите выпрыгнуть.
— Я не знаю, чего я хочу, — призналась она. — Кроме того, чтобы всё это закончилось. Чтобы жизнь снова стала... простой.
— Простой? — парень поднял бровь. — Милая, ты влюблена в Пабло Гави. В тебя влюблён придурок-маньяк. А твой лучший друг — я. О какой простоте может идти речь? — он долил ей вина. — Но знаешь что? Иногда нужно просто переждать шторм. Сидеть в уютной гавани, пить хорошее вино и не думать о завтра.
Она посмотрела на него, на его идеальное лицо, в котором читалась неподдельная забота. И почувствовала, как какая-то часть её безумного напряжения тает. Он был прав. Сегодня можно было просто быть здесь. В безопасности. С другом. И пусть мир за стенами этой безупречной квартиры продолжал сходить с ума.
— Он меня ненавидит, да? — тихо сказала Элизабет, глядя на город внизу. Слова вырвались сами собой, будто их вытолкнуло наружу вино и это редкое чувство безопасности.
Ромеро повернулся к ней, отставив бокал.
— Пабло? Ненавидит? — он фыркнул. — Лиз, он чуть не разнёс свою прихожую, потому что ты пришла к нему пьяная и плачущая. Если бы он тебя ненавидел, он бы просто вызвал полицию или вышвырнул тебя вон. А не держал потом всю ночь, боясь, что ты натворишь ещё больших глупостей.
— Он держал меня, чтобы я не трогала его, — поправила она, в её голосе прозвучала горечь. — Это была не забота. Это было... отвращение. Он смотрел на меня так, будто я что-то... грязное.
Истон вздохнул, покручивая ножку бокала.
— Давай я тебе как эксперт по человеческой глупости объясню. Мужчина, особенно такой упрямый и гордый осёл, как Пабло, не умеет справляться с болью. Особенно если эту боль ему причинил кто-то, кого он... ну, ценит. Он не может просто сказать: «Мне больно, потому что ты была с другим». Нет. Он должен превратить эту боль в злость. В ярость. Потому что злиться — это синоним контроля. А боль — это слабость. Так что да, он злился на тебя. Очень. Но ненависть... — блондин покачал головой. — Ненависть — это когда тебе плевать на безопасность человека. А ему, поверь мне, не всё равно. Иначе он бы не метался сейчас как раненый бык, пытаясь одновременно и оттолкнуть тебя, и защитить от какого-то придурка из твоего прошлого.
— Но как после всего... — она сглотнула. — После всех этих ужасных слов, после того как я... как мы оба... Как это можно исправить?
— А кто сказал, что нужно что-то «исправлять»? — пожал плечами Истон. — Может, не нужно лезть с ремонтом в дом, который ещё не перестал трястись от землетрясения. Вы оба сейчас в состоянии перманентного эмоционального бедствия. Может, стоит просто... дать пыли осесть. Перестать тыкать друг друга в раны и потом посмотреть. Жизнь, знаешь ли, иногда сама расставляет всё по местам. Часто — в самые неожиданные.
Он допил вино и поставил бокал.
— А сейчас твоя задача — не сходить с ума и не лезть к нему с вопросами. Моя задача — следить, чтобы ты не сходила с ума и найти этого Остина. И всё. Никакой великой драмы. Просто выживание с элементами детектива и хорошим вином.
Его слова принесли странное облегчение. Может, он и был прав. Может, не нужно было сейчас искать ответы или пытаться всё починить. Нужно было просто пережить этот шторм. И пока он бушевал, оставаться здесь, в этой странной, но надёжной гавани.
Звонок в дверь прозвучал резко, нарушая затянувшееся спокойствие. Элизабет вздрогнула и подняла взгляд на Истона.
— Ты кого-то ждёшь?
— Да, секунду, — он грациозно соскользнул со стула, поправив халат. — Наш детектив-любитель должен получить свежие улики.
Парень открыл дверь, и в прихожую вошёл Пабло. Он был в простой тёмной толстовке и джинсах, но выглядел сосредоточенным и немного нервным. Его взгляд мгновенно нашёл Элизабет, и что-то дрогнуло в его глазах, прежде чем он перевёл взгляд на Истона.
— Почему ты ещё не собран? — с раздражением сказал футболист, кидая взгляд на шелковый халат. — Пора. У нас есть кое-какая информация, нужно её проверить.
Ромеро закатил глаза с драматическим вздохом.
— Скажи спасибо, что я хотя бы в халате. Я мог бы встретить тебя в том, в чём мать родила.
— Благослови тебя Господь, — буркнул Гави.
Истон исчез в спальне, чтобы переодеться, оставив их двоих наедине в просторной гостиной. Воздух мгновенно сгустился, но уже не той ядовитой тяжестью, что была раньше. Скорее, неловким, звенящим напряжением, как после сильной грозы, когда земля ещё влажная, а небо уже чистое.
Элизабет медленно подняла глаза.
— Информация? — спросила она тихо. — По Остину?
Пабло кивнул, не глядя прямо на неё, изучая какую-то воображаемую точку на стене.
— Да, нужно съездить к моему адвокату, — он перевёл взгляд на стол, где стоял её полупустой бокал. Его брови слегка сдвинулись. — Ты опять пьёшь?
Они оба потянулись к бокалу одновременно — она, чтобы инстинктивно убрать его подальше, он, будто желая отодвинуть. Их пальцы соприкоснулись на прохладном стекле. Прикосновение было мимолётным, но обжигающим, как искра. Они оба дёрнулись, отстранив руки.
— Я просто один бокал, — сказала она, защищаясь, но в её голосе не было убедительности.
— Один бокал. Вчера. Позавчера. Когда ты вломилась ко мне, от тебя тоже пахло вином, — его голос был низким, но в нём не было злости. Была тревога. И усталость. — Лиз, что-то ты зачастила.
— У меня есть на то причины, — парировала она, отводя взгляд. — И не тебе меня судить.
— Мои проблемы не заставляют меня прятаться на дне бокала, — он ответил резче, чем планировал, и тут же смягчил тон. — Я просто... Это ненормально. Так нельзя.
В этот момент из спальни вышел Истон, уже переодетый. Он уловил последние фразы и покачал головой.
— О, великий моралист! — провозгласил он, подходя к бару и наливая себе щедрую порцию виски. — Перестань читать ей мораль, Паблито. Мы вместе немного выпили, расслабились. В мире, полном идиотов и маньяков, это называется «терапия».
— Напомни, я это слышу от алкоголика или мне кажется?
Ромеро поднёс бокал к губам с театральным достоинством.
— Ты слышишь это от человека, который знает толк в удовольствиях жизни и умеет вовремя остановиться. В отличие от некоторых, кто либо срывается с цепи, либо ходит надувшись, как индюк. Мы выпили бокал вина, обсудили её дурацкие проблемы с её дурацким бывшим и мои гениальные планы по спасению вас обоих. Всё цивилизованно. А теперь, — он сделал глоток. — Если ты закончил свой импровизированный сеанс психотерапии, может, двинемся? У нас есть человек, который ждёт, чтобы ты заплатил ему кучу денег за информацию, которую я, возможно, уже нашёл бесплатно.
О да, она непременно скучала по этому.
***
Тренировочное поле под полуденным солнцем. Слышались ритмичные удары по мячу, громкие крики тренеров, смех и переклички игроков. Всё шло в штатном и привычном режиме. Одни отрабатывали комбинации у ворот, другие — точные передачи в центре поля, третьи тянули связки на растяжке. Царила атмосфера сосредоточенной работы, нарушаемая лишь редкими шутками.
И лишь одна картина выбивалась из этого гармоничного полотна.
На самой дальней дорожке, окаймляющей поле, одинокая фигура монотонно наматывала круг за кругом. Кубарси. Его тело двигалось с утомительным разочарованием. Каждый шаг отдавался в подсознании безмолвным протестом. Пот стекал по его лицу и шее, тёмными пятнами проступая на тренировочной футболке.
Это не было частью общей программы. Это было его личное, особое наказание. «Лёгкое задание», как с едва уловимой иронией назвал это Ханси Флик. Вместо того чтобы работать с мячом, чувствовать игру, взаимодействовать с партнёрами — то, что действительно было нужно для восстановления формы и духа, — он был обречён на это унылое, изматывающее топтание по синтетике. Медленный, монотонный бег, который не давал адреналина, только выжимал последние соки и напоминал о том, что его тело теперь считают хрупким, а его присутствие на поле — потенциальной проблемой для здоровья молодого игрока.
Врач запретил серьёзные нагрузки. Вот Флик и придумал эту «щадящую» альтернативу. Никаких резких рывков, никаких столкновений. Только он, дорожка и свистящее в ушах осознание того, что его держат в стороне от общего дела. Иногда он ловил на себе взгляды товарищей — в них читалось лёгкое недоумение и сочувствие. Им-то было весело, они гоняли мяч, а он, как загнанная лошадь, бегал по кругу.
Он бы с радостью променял этот бесконечный, унизительный бег на десять минут самой жёсткой игры. На любой отбор, на любой удар. Но приказ был приказом. И каждый новый круг был не просто физической нагрузкой, а безмолвным напоминанием об его нынешнем положении — не игрока, а пациента на испытательном сроке, которого от греха подальше убрали подальше от настоящего дела.
Пау понимал. Отлично понимал. Каждый удар сердца в такт бегу напоминал ему об этом. Дело было не в анемии, не в необходимости «беречь» его. Дело было в ней. В Оливии. В том, что произошло в её гостиной и что увидел её отец.
Ханси не был бы самим собой, если бы просто отругал и забыл. Нет. Он действовал методично, как полководец, подавляя мятеж. Удалить источник проблемы. Это была демонстрация власти. Наглядный урок: «Ты на моей территории. И пока ты здесь, ты будешь делать то, что я скажу».
Кубарси чувствовал, как злость подкатывает к горлу горьким комом. Но вместе с ней приходило и холодное осознание всей проблематичности их связи.
Она была дочерью Ханси Флика. Не просто девушкой, а частью системы, карьеры, огромной империи футбола, где у него, Пау, была своя, но всё же подчинённая роль. Их отношения — если это можно было так назвать — были миной замедленного действия под фундаментом этой системы. Скандал. Сплетни. Конфликт интересов. Удар по репутации клуба и её личной карьере. Флик видел это с первого взгляда и пытался нейтрализовать угрозу самым простым способом — развести их по разным углам, сделав его положение настолько невыгодным и неудобным, чтобы сама мысль о продолжении казалась безумием.
Парень видел все эти доводы; они были железобетонными. Разумным решением было отступить. Сосредоточиться на футболе, на восстановлении, забыть о её запахе и стали в её глазах, когда она держала его руку в больнице.
Но чёрт возьми.
Он сделал ещё один рывок; ноги горели, лёгкие рвались на части, но внутри что-то упрямое вставало на дыбы.
Он слишком много прошёл. Слишком долго смотрел на неё как на недосягаемую вершину. Слишком много ночей провёл, думая о том, каково это — не просто флиртовать, а по-настоящему быть с ней. Он пробил её броню, её ледяную стену профессионализма. Он видел её испуганной, уязвимой, смеющейся над его дурацкими шутками. Кубарси добился её внимания. Не как игрок — как мужчина.
И теперь, когда он наконец добрался до этой вершины и увидел, что за ней не пустота, а что-то настоящее, тёплое и сложное... он отступать не собирался. Ни за что.
Пусть Флик заставляет его бегать кругами до посинения. Пусть отстраняет от тренировок. Пусть строит козни. Пау стиснул зубы, увеличивая темп, хотя тело кричало от протеста. Он не уступит. Он с трудом завоевал её внимание, и теперь не отпустит. Ни её. Ни себя.
***
Медицинский кабинет клуба был образцом порядка, впрочем, как и всегда. На столе, за которым Габриэль сидела, не было ни пылинки. Папки с историями болезней и травм лежали ровными стопками, компьютер излучал ровный свет, а ручка в её руке выводила на бланках чёткие, разборчивые подписи: «Д-р Г. Карлес». Она просматривала результаты анализов молодого игрока из академии, вносила коррективы в план реабилитации Кубарси, составляла заявку на новые медикаменты. Здесь, среди этих белых стен, она была в своей стихии. Здесь всё подчинялось логике, всё имело причину и следствие. Здесь она была неуязвима.
Но стоило её пальцам замедлиться, а взгляду — потерять фокус на строке с показателями гемоглобина, как внутренняя броня давала трещину. И сквозь них настойчиво пробивался хаос, который звали Педри Гонсалес.
Брюнетка положила ручку и откинулась на спинку кресла, глядя в потолок. Его поведение было загадкой, которую она не могла разгадать, болезнью без видимых симптомов. Всё было идеально. Идеально! Ужин с родителями, который прошёл лучше всех её ожиданий. Папа, чёрствый, непробиваемый Жоан Карлес, в итоге разговаривал с ним как с равным. Это было высшее признание. А потом... потом будто кто-то щёлкнул выключателем.
Она прокручивала в голове каждый момент, каждую секунду того вечера. Свои слова? Нет, она была осторожна. Поведение родителей? Мама была очарована, папа — строг, но справедлив. Может, Педри просто устал от напряжения? Но нет, он был собран и уверен до самого конца ужина. Перелом произошёл мгновенно, между возвращением с кухни и... чем? Его телефоном? Он получил какое-то сообщение. Она это видела. Его лицо изменилось. Но что это могло быть? Что могло так мгновенно, так радикально изменить его отношение к ней?
И далее — та леденящая ночь. Его спина, отвернувшаяся от неё в постели. Его рука, отдернувшаяся от её прикосновения под столом, как от чего-то отвратительного. Его взгляд, полный не боли даже, а какого-то... холодного, почти клинического отторжения. Он смотрел на неё как на чужака. Как на проблему.
Что она сделала? Этот вопрос вертелся в её голове бесконечной, изматывающей каруселью. Может, она стала казаться ему слишком... обычной на фоне его звёздной жизни? Или, наоборот, её семья, её мир показались ему слишком правильными? Но он же сам говорил, что восхищается её умом и целеустремлённостью!
Более страшная мысль, от которой кровь стыла в жилах: а вдруг он просто... передумал? Увидел её в естественной среде, в кругу семьи и понял, что это не то, чего он хочет? Что всё это — их роман, их планы — было лишь красивой иллюзией, развеянной за одним семейным ужином?
Она с силой провела руками по лицу, пытаясь прогнать эти мысли. Нет. Не мог он быть таким. Не тот он человек. Он был искренним. Слишком искренним в своей заботе и поступках. Такая резкая перемена не могла быть просто капризом.
Но тогда что? Шантаж? Угрозы? Это бред!
Может, кто-то прислал ему что-то ужасное о ней? Но что? У неё не было тёмного прошлого. Она была открытой книгой.
Беспомощность душила её. Она привыкла всё контролировать: ставить диагнозы, находить лечение. А здесь — ни симптомов, ни анамнеза, только внезапная, необъяснимая «болезнь» их отношений. И она была бессильна. Потому что единственное лекарство — его доверие и слова — было для неё недоступно. Он молчал. А его молчание было самым мучительным симптомом из всех.
Она взяла следующую папку и попыталась снова сосредоточиться на цифрах и графиках. Но буквы расплывались перед глазами. Всё её профессиональное спокойствие и уверенность разбивались о каменную стену одного единственного вопроса, на который у неё не было ответа: что случилось с ним? И что теперь будет с ними?
Она ещё раз попыталась вникнуть в строки протокола, но буквы плясали перед глазами, сливаясь в бессмысленные каракули. Рука сама потянулась и накрыла папку. Нет. Не выйдет. Не сейчас. Её разум был сейчас подобен рою разъярённых ос — жужжал, метался и не давал сосредоточиться ни на чём, кроме всепоглощающей, неразрешённой боли.
С тяжёлым вздохом она отодвинула стул и потянулась за телефоном, лежавшим на краю стола. Может, новости, какая-нибудь глупая лента в соцсетях, музыка — что угодно, лишь бы заглушить этот навязчивый внутренний диалог. Она механически пролистывала экран, не замечая постов друзей, рекламы, мемов. Всё казалось незначительным.
Потом её палец замер. Всплыла новостная рекомендация из одного из тех папарацких сплетнических пабликов, которые она обычно игнорировала. Заголовок кричал о «бурной ночи двух звёзд «Барсы». Фотография была размытой, снятой на телефон, но от этого не менее чёткой в своей ужасающей ясности.
Яркий, мигающий свет клуба выхватывал из темноты знакомые лица. Жуао Феликс, улыбающийся в камеру с бокалом в руке. И рядом... Педри. Её Педри. Его рука была обвита вокруг талии высокой блондинки в откровенном платье. Девушка смеялась, запрокинув голову, а он смотрел куда-то в сторону, но его поза, этот жест владения, был неоспорим. Подпись гласила: «Расслабляются после тяжёлой недели? Педри и Феликс забывают о проблемах в элитном ночном клубе».
Габриэль не дышала, уставившись на экран. Потом по её щеке, медленно, предательски, скатилась первая горячая слеза. Она упала на стекло телефона, прямо на улыбающееся лицо Педри, исказив его.
И тогда внутри неё что-то надломилось.
Нет, всё это было не так...
Все эти дни счастья, эти нежные разговоры, эти обещания быть рядом, его борьба за неё, его визит к её родителям... Всё это был спектакль. Красивая, трогательная, но фальшивая пьеса.
Она всегда была слишком доверчивой. Слишком склонной идеализировать тех, кого подпускала близко к сердцу. Видела в них не реальных, сложных людей со своими тёмными сторонами, а проекции своих надежд.
С Педри... с Педри она увидела того самого «не такого» парня. Настоящего, преданного, того, кто ценит её не за красоту, а за ум, кто борется за неё. Какой же она была наивной, глупой девочкой.
Конечно. Он же звезда. Одна из самых завидных холостяков в мире футбола. Игра в «хорошего парня», в серьёзные отношения с девушкой не из их гламурного круга, должно быть, просто наскучила. Развлечение. Возможно, даже вызов — покорить неприступную девушку. А когда эта игра была выиграна, когда он смог переспать с ней, он просто вышел из неё. Резко, холодно, без объяснений. А потом пошёл искать более лёгкие, более «интересные» развлечения. Такие, как эта блондинка в клубе, которая не задаёт лишних вопросов и не требует особого отношения.
Ещё одна слеза прокатилась по её щеке, но теперь в ней уже не было боли от непонимания. Была горечь горького, унизительного прозрения. Она положила телефон на стол экраном вниз, словно не в силах больше видеть это доказательство своего собственного ослепления. Ей не нужны были объяснения. Фотография объяснила всё. И самое страшное было то, что объяснение оказалось таким банальным, таким избитым. Она просто стала ещё одной глупой девчонкой, поверившей в сказку, которую продают звёзды футбола. А сказка, как всегда, закончилась очень по-взрослому и очень по-простому.
***
tg: spvinsatti