Глава 46
1663
– Великий Визирь! – удивлённо воскликнул старый визирь. Его лицо, словно расплывшееся в жировых складках, выражало искреннее изумление, а необъятный живот колыхался при каждом шаге. В сопровождении пары пашей он вошёл в павильон. – Какая неожиданная встреча! Ох, простите за грубость… Мы лишь осмелились предполагать, что сегодня будет аудиенция с регентом…
И так из раза в раз…
Стоя за мраморной резной стеной, украшенной изысканными узорами, я не смогла подавить лёгкой усмешки. Солнечные лучи, проникающие сквозь высокие окна павильона, отбрасывали причудливые тени на пол, придавая обстановке почти театральную атмосферу.
За эти пару лет все эти чиновники так привыкли лебезить передо мной, что уже перестали различать чувство всякой меры. Они преподносили щедрые подарки — от изысканных тканей до драгоценных украшений, — лишь бы я обратила внимание на их просьбу или, наоборот, закрыла глаза на их прегрешения. Их льстивые речи лились нескончаемым потоком, а взгляды, полные заискивания, скользили по моему силуэту за ширмой, словно пытаясь угадать мои мысли.
В их поведении было что-то жалкое и в то же время раздражающее. Они словно забыли, что находятся в присутствии регента, и вели себя как торговцы на базаре, пытающиеся задобрить капризного покупателя.
И всякий раз, когда я не хотела встречаться с определёнными людьми и вместо меня на аудиенцию выходил Исхан Юсуф, эти самые чиновники терялись в своих заблуждениях и надеждах, точно слепые кутята, беспомощно тыкающиеся носом в поисках матери. Их лица мгновенно менялись: надежда сменялась растерянностью, а уверенность — неуверенностью. Никто попросту не хотел терять лицо перед Великим Визирем, ведь репутация в этих дворцовых коридорах ценилась превыше всего.
Я наблюдала за ними из своего укрытия, и каждый раз меня охватывало странное чувство — смесь презрения и лёгкого, почти неуловимого любопытства. Их поведение казалось жалким и в то же время каким-то завораживающим. Как легко они поддавались на уловки! Как быстро теряли голову от страха или надежды, словно пешки в чьей-то зловещей игре.
Дворцовая жизнь, с её интригами и лицемерием, превратила их в безвольных марионеток. Они будто утратили способность мыслить самостоятельно, слепо следуя чужим указаниям и поддаваясь малейшему давлению. В их глазах читалась растерянность, а в поступках — отсутствие твёрдого внутреннего стержня.
Но в этом был и свой расчёт. Мы с Юсуфом давно поняли, что такие люди — лёгкая добыча. Мы научились использовать их слабости в наших интересах, ловко манипулируя обстоятельствами и их собственными страхами.
Наши интересы в отношении этих людей были однозначны и безжалостны: побыстрее избавиться от очередной «опухоли», взращённой прошлым султаном. Эта «опухоль» отравляла дворцовую жизнь, и мы были полны решимости её искоренять.
— У Валиде-султан появились неотложные дела, — снисходительно отозвался Юсуф. Его голос звучал спокойно и уверенно, будто он был не просто участником дворцовых интриг, но и их безраздельным хозяином.
Я внимательно следила за его тенью, отбрасываемой ярким солнечным светом из высоких окон мраморного павильона, и по её очертаниям определила, что он сложил руки за спину. Это была его привычная поза — поза человека, который абсолютно уверен в себе и своих силах. В ней сквозила не только спокойная решимость, но и едва уловимая скука, словно все эти дворцовые дела давно перестали его волновать.
— Так что вместо регента сегодня на аудиенции присутствую я, — продолжил Юсуф, не спеша, с лёгким оттенком превосходства в голосе. — Вы можете изложить суть дела мне, и я всё передам госпоже, как только она освободится.
В его словах звучала властность, которая не допускала возражений, и вместе с тем — лёгкая небрежность, свидетельствующая о его высоком положении и уверенности в том, что его слова будут приняты к сведению.
После его слов визитёры ещё больше замялись, словно вдруг забыли, зачем пришли. Их лица выразили растерянность, а взгляды забегали из стороны в сторону. Они переглядывались, будто ища в глазах друг друга поддержки и подсказки, как поступить дальше. Нервно теребили края своих богато украшенных одежд, разглаживали складки, но так и не осмеливались озвучить то, с чем пришли ко мне.
В воздухе повисла тяжёлая, напряжённая тишина, нарушаемая лишь едва слышным шорохом тканей и редким тяжёлым вздохом. Я наблюдала за ними с лёгким презрением, смешанным с любопытством: как легко они поддались воздействию слов Юсуфа, как быстро утратили былую уверенность.
Это было понятно и мне, и Исхану — хоть мужчины в павильоне и пытались скрыть своё смятение за напускной невозмутимостью и чопорными манерами. Их — таких просителей с пустяковыми делами — за эти годы было так много, что мы с Великим Визирем были уже сыты по горло их бесконечными, малозначительными обращениями.
Мы разработали хитрый подход, призванный оградить меня от ненужной суеты: пашей и визирей, любящих докучать мне по неважным делам, встречал Юсуф. Он умел в считанные мгновения сбить с них всю спесь, заставить почувствовать незначительность своих просьб и осознать, что их положение не так уж высоко, как им порой кажется.
Исхан был мастером тонкого психологического давления: в его спокойном тоне таилась непреклонная решимость, в сдержанных жестах — скрытая сила, а в проницательном взгляде — понимание глубинных мотивов каждого просителя. Благодаря ему многие из этих высокомерных сановников уходили из павильона не только без желаемого ответа, но и с изрядно пошатнувшимся самомнением.
А мы с Великим Визирем тем временем могли сосредоточиться на действительно важных делах, не растрачивая силы и время на пустяки.
– Ваше Превосходительство, мы лишь скромно надеялись просить у Валиде-султан провести султанскую охоту – первую у нашего юного Повелителя, – наконец нашёлся с ответом один из пашей. Его голос дрожал от волнения, будто струны лютни под неопытной рукой. Лицо паши слегка покраснело, а взгляд блуждал, избегая прямого контакта с Юсуфом. Он то и дело бросал нервные взгляды в сторону своих спутников, словно ища у них поддержки.
«А вот это интересно, – подумала я. – Значит, не такие уж эти трое ещё безнадёжны, как я предполагала ранее».
– И предложить двух отменных скакунов для Султана и его регента, – добавил он чуть тише, едва заметно склонив голову.
– О, вы, верно, ещё не слышали новость, но в вашей просьбе нет нужды, – в голосе Великого Визиря послышалась едва уловимая улыбка, будто тень лёгкого превосходства скользнула в его словах. Его тон был спокоен, но в нём таилась непреклонная уверенность, способная заставить умолкнуть даже самых упрямых просителей.
Я, не удержавшись, прильнула к резной стене. Сквозь тонкие щели в камне стремилась разглядеть людей по ту сторону, словно сквозь вуаль тайны пытаясь уловить суть происходящего.
– Потому как распоряжение о проведении султанской охоты уже было отдано, – продолжил Юсуф. Его слова звучали веско и решительно, не оставляя места для возражений. – Точной даты ещё нет, но в скором времени, полагаю, всё станет известно.
Сквозь щель я увидела, как Исхан наклонил голову, и его тёмные волосы чуть сдвинулись, обнажая линию шеи. Он как бы невзначай кинул взгляд на резную стену, за которой я пряталась. Его глаза на мгновение задержались на узоре, словно он чувствовал мой пристальный взгляд, будто тонкая нить связывала нас сквозь преграду камня. В его взгляде мелькнуло что-то едва уловимое. Что-то, что даже я не смогла распознать. И тут же пропало.
– Что же касается второго, то в предложении нет необходимости. Если вы с добрыми намерениями и чистым сердцем преподнесёте в дар двух отменных скакунов Султану и Валиде-султан, то порицать вас в этом никто не станет. Мой ответ должен быть воспринят вами как знак благоволения и доверия.
– Ах, какая замечательная новость! – встрепенулся визирь. Его лицо озарила радостная улыбка, словно солнце пробилось сквозь густые тучи. Глаза заблестели, будто драгоценные камни, а руки непроизвольно сжались в кулаки, выдавая досаду.
– На этом позвольте нам удалиться, Ваше Превосходительство… – произнёс он, слегка склонив голову и бросая быстрый взгляд на своих спутников, словно проверяя их реакцию. Его голос звучал торжественно, но в нём проскальзывали нотки едва сдерживаемого недовольства.
Юсуф невозмутимо кивнул, не изменившись в лице. Его спокойствие казалось почти пугающим на фоне напускного восторга визиря. Тёмные брови чуть приподнялись, а взгляд оставался холодным и расчётливым.
– Коль других дел ко мне и Валиде-султан у вас нет, то можете идти, – произнёс он ровным тоном, в котором не было ни тени эмоций. Его слова звучали веско и решительно, не оставляя места для возражений.
Тут же послышались шаркающие шаги – паши поспешно отступили к выходу. Скрипнула дверь, обитая тусклым золотом, которое едва уловимо поблёскивало в лучах солнца. Деревянные панели слегка потрескивали, словно протестуя против столь поспешного ухода гостей.
Не успела дверь закрыться до конца, как прозвучали приглушённые слова второго паши, что за всю встречу не проронил и слова:
– Впустую потраченное время! Газанфер Паша, ты обещал, что уж нам-то повезёт встретиться с регентом, а не с Великим Визирем! Всё же правдивы слухи, что…
Но тут дверь всё-таки закрылась, отрезав дальнейшие слова. Их эхо ещё некоторое время витало в воздухе, словно пытаясь донести до нас невысказанное.
И только когда затихло эхо, я смогла в сопровождении Догу Аги выйти из своего укрытия. Исхан встретил меня насмешливым взглядом. Его тёмные глаза искрились весельем, будто в них зажглись маленькие озорные огоньки. На губах играла лёгкая улыбка, которая, казалось, таила в себе множество невысказанных шуток и наблюдений. Казалось, он наслаждался каждым моментом этого маленького спектакля, словно опытный кукловод, наблюдающий за безупречным исполнением своей пьесы.
Он уже успел сложить руки на груди и облокотиться на золотую решётку ширмы, установленную перед диваном. Эта ширма, искусно выполненная мастерами, была предназначена для того, чтобы я могла спокойно принимать чиновников-мужчин. Тонкие ажурные узоры решётки переливались в лучах солнца, отбрасывая причудливые тени на пол. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь них, словно танцевали в пыльном воздухе, создавая волшебную, почти мистическую атмосферу.
Исхан чуть приподнял бровь, словно без слов спрашивая: «Ну что, разве я не был прав?»
Но я не поддалась на его провокацию. Подойдя к нему, я сдержанно спросила:
— Что думаешь?
Он ответил с лёгкой нотой иронии в голосе:
— Я полагал, что это я должен спрашивать о твоём мнении. Всё же именно ты сегодня была сторонним наблюдателем, скрытым от чужих глаз. Но коль вопрос уже был задан, отвечу: Лютфи Паша — тот, что за встречу не проронил ни слова, — не так прост, как его спутники. Его молчание весомее любых слов. Я бы даже сказал, что его стоит опасаться. В его сдержанности таится сила, а в бездействии — угроза.
Его слова повисли в воздухе, наполнив комнату едва уловимым напряжением. Я задумчиво посмотрела на Исхана, размышляя над его словами. В них действительно была своя правда — Лютфи Паша казался слишком спокойным и молчаливым для того, чтобы быть простым придворным. Его сдержанность и умение держаться в тени могли скрывать опасные замыслы.
— Возможно, ты прав, — произнесла я наконец, тщательно подбирая слова. — Но пока у нас нет доказательств его злых намерений. Мы не можем строить планы на основе одних лишь догадок.
Исхан слегка наклонил голову, словно оценивая мои слова. Его тёмные глаза продолжали искриться, но теперь в их глубине мелькнуло что-то серьёзное, почти тревожное. В уголках его губ притаилась тень задумчивости, а черты лица будто заострились.
— Доказательства могут появиться в самый неожиданный момент, — ответил он неторопливым, взвешенным тоном. — Иногда тень говорит громче, чем слово. Мы должны быть готовы к любому повороту событий.
Он сделал паузу, словно давая мне время осмыслить сказанное, а затем продолжил:
— Не стоит забывать, что при твоём назначении на роль регента не все были согласны с решением Совета Дивана. Среди придворных немало тех, кто недоволен твоим возвышением и ждёт удобного момента, чтобы нанести удар. А наш Повелитель ещё недостаточно опытен, довольно доверчив — и на него легко действуют внушения более опытных людей. Кто знает, какие козни могут быть плетены за нашей спиной?
Я кивнула, чувствуя, как внутри растёт тревога. Его слова, словно острые стрелы, вонзались в душу, посеяв в ней семена сомнений. Лютфи Паша теперь казался мне не просто молчаливым наблюдателем, а потенциальной угрозой, которую нельзя недооценивать. Я вдруг осознала, насколько хрупким может быть наше положение.
В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь редким шорохом пыли в лучах солнца. Солнечные зайчики продолжали танцевать на полу, отбрасывая причудливые блики на потемневшие доски. Но теперь они уже не казались мне волшебными — скорее, предвестниками грядущих перемен, вестниками бурь, таящихся за спокойной поверхностью дворцовой жизни.
Вдруг Исхан нарушил молчание. Его голос прозвучал твёрдо и решительно:
— Нам стоит усилить наблюдение за Лютфи Пашой. Его действия — или бездействие — могут стать ключом к разгадке многих тайн. Нельзя исключать, что он лишь ждёт подходящего момента, чтобы нанести удар.
Я согласилась с ним, хотя в глубине души надеялась, что мои опасения окажутся напрасными. Но опыт подсказывал, что в дворцовых интригах лучше перестраховаться, чем упустить из виду даже малейшую деталь. Здесь каждый шаг может стать как ступенью к величию, так и дорогой в пропасть.
Несколько мгновений я молча смотрела в окно, где за тяжёлыми шторами угадывались очертания сада. В воздухе витало напряжение, словно предчувствие грядущих событий.
— Как ты думаешь, — неожиданно даже для самой себя поинтересовалась я, вырвавшись из задумчивости. Я повернулась к Великому Визирю, стараясь придать своему голосу непринуждённость, будто вопрос был лишь лёгким отступлением от серьёзного разговора. — Пора ли начать отправлять Мехмед Хакану наложниц в покои?
Мой вопрос прозвучал в тишине комнаты, нарушаемой лишь далёкими звуками двора. Юсуф удивлённо поднял брови — видно было, что вопрос застал его врасплох не меньше, чем меня саму. Его тёмные глаза внимательно изучали моё лицо, словно пытаясь прочесть скрытые мотивы.
После недолгой паузы он ответил:
— Возраст у Повелителя почти подходящий, так что, думаю, вполне можно начать отправлять к нему наложниц. Однако с этим стоит быть осторожнее.
Он сделал паузу, будто взвешивая каждое слово, а затем продолжил:
— К Мехмед Хакану следует подпускать лишь проверенных девиц, тех, чья преданность и благонадёжность не вызывают сомнений. Иначе может повториться история с Мейрам Ханым и Султаном Альтан Дамиром — а то и что похуже. Под руководством таких людей, как Лютфи Паша, опасность может оказаться куда серьёзнее, чем мы можем себе представить.
°*****°
После того как я отослала Тан Джайлан из дворца, место Кетхюды-Хатун переходило от одной женщины гарема к другой. Ни одна из них не могла надолго задержаться на этом посту. Дни сменялись неделями, недели — месяцами, но ситуация не менялась. Я наблюдала за ними, словно за хрупкими лепестками цветов на ветру: едва уловимое дуновение судьбы — и они исчезали с этого места, не оставив следа.
Постепенно я начала осознавать, что ищу не там. Мне в помощь управлению гарема, помимо Кызлар-агасы, нужна была особая женщина — умудрённая опытом, с твёрдым характером и непоколебимым спокойствием. Мне требовалась та, кого невозможно было бы смутить моей необычной внешностью, не испугать вспышками гнева. Та, кто, помимо всего прочего, могла бы сказать то, что другие бы не осмелились произнести вслух, — горькую правду, сколь бы неприятной она ни была.
И такой женщиной оказалась никто иная, как моя старая кормилица — Гьокче. Она так и осталась проживать в гареме, словно незыблемый камень в бурлящем потоке времени. Гьокче была частью этого места настолько же естественно, как воздух или свет солнца.
Пусть молодость её давно увяла, словно лепестки роз в суровую зиму, но в глазах по-прежнему горел огонёк мудрости и силы духа. Спина ссутулилась под тяжестью прожитых лет, лицо прорезали глубокие морщины, будто следы бурь, пережитых в жизни, а волосы полностью поседели — не в последнюю очередь из-за моих непроизвольных стараний.
Но в её взгляде не было ни тени упрёка, ни слабости. В каждом движении сквозила спокойная уверенность, в каждом слове — твёрдость и рассудительность. Я вдруг осознала: именно такая женщина нужна мне сейчас. Та, кто видела взлёты и падения, кто знает цену словам и поступкам, кто не боится говорить правду и стоять за свои убеждения.
Правда, случалось и такое, что даже Гьокче старалась не поднимать высоко головы и быть тише воды. Случалось это редко и выражало скорее её собственные чувства к приносимым известиям, чем страх перед моей возможной реакцией на них.
Вот и сейчас Кетхюда-Хатун вошла в мои покои осторожными шагами. Она сама тихонько прикрыла за собой двери — так бережно, что слышен был лишь едва различимый щелчок. Даже трость, на которую она нынче опиралась при ходьбе, касалась пола едва слышно, словно боясь нарушить хрупкое спокойствие комнаты.
Я оторвала взгляд от документа, который решила проверить во время завтрака. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь тонкие занавеси, отбрасывали причудливые тени на стол и стены. В воздухе витал лёгкий аромат увядающих цветов, кофе и благовоний.
Переведя взгляд на свою кормилицу, я всё поняла без лишних слов. Её сгорбленная фигура, морщины, будто выгравированные временем, и едва уловимое беспокойство в глазах говорили больше, чем любые слова.
— Гьокче, скажи, сколько уже прошло ночей? — устало поинтересовалась я, оперевшись щекой о кулак. В моём голосе звучала тяжесть невысказанных мыслей.
Гьокче неспешно подошла к столу, её шаги были почти беззвучны. Наконец она ответила:
— Минуло уже двадцать ночей, — отозвалась она, скривив в недовольстве губы. — И ни на одну девочку наш Повелитель не взглянул.
Этот мальчишка…
Тяжёлый вздох сам собой вылетел из моей груди. Голова загудела, словно в ней раздавались далёкие раскаты грома. Я прикрыла глаза, чтобы немного унять боль.
Двадцать ночей… Двадцать подготовленных по совету Исхан Юсуфа наложниц. И ни на одну Мехмед Хакан даже не посмотрел. Это уже выходило далеко за рамки возможностей и абсурда. И смысла, видимо, отправлять девочек по новому кругу в надежде, что на этот раз он на них взглянет, не было.
Я вновь открыла глаза и обвела взглядом свои покои.
Что же пошло не так? Неужели мы упустили из виду что-то важное? Может, Мехмед Хакан просто не готов к тому, чтобы принимать наложниц? Или в его сердце таятся какие-то неведомые нам чувства, которые мешают ему сделать шаг навстречу?
Или же дело в чём-то другом? В дворцовых интригах, о которых мы пока не знаем? В чьих-то тайных замыслах, направленных на то, чтобы удержать Мехмед Хакана вдали от пути, предначертанного традициями?
Мысли роились в голове, словно беспокойные пчёлы. Я чувствовала, как внутри меня растёт тревога. Время шло, а решения так и не находилось. От этого бездействия могло зависеть слишком многое — будущее гарема, репутация династии, да и судьба самого Мехмед Хакана.
Я снова посмотрела на Гьокче. Она стояла молча, словно давая мне возможность собраться с мыслями. В её взгляде читалась смесь сочувствия и твёрдости, словно она одновременно хотела поддержать меня и напомнить о необходимости сохранять хладнокровие.
— Может, стоит поговорить с ним напрямую? — произнесла я, нарушив тишину. — Узнать, что лежит в его сердце, какие мысли тревожат его душу?
Унгер-Калфа покачала головой, и её длинные рукава слегка шевельнулись в такт движению:
— Я полагаю, что нам необходимо дать Повелителю ещё немного времени. Он ещё юн и неопытен, и если его мать заведёт разговор на подобную тему, то велик риск, что он попросту замкнётся в себе…
Я прищурила глаза, внимательно глядя на неё:
— Юн и неопытен? Замкнётся в себе? — повторила я с лёгким нажимом в голосе. — Так его можно было охарактеризовать два года назад, но никак не сейчас. Ему ведь уже пятнадцать лет! Куда ещё дальше время тянуть?
В моём голосе зазвучали тревожные нотки:
— А если с ним что-то случится? Что будет с нашей империей, Гьокче? У Мехмеда нет сыновей, нет прямых наследников. Есть только братья, большинство из которых и света белого в своей жизни не видели. Я уже молчу об отпрыске Пинар Айзады, позабывшем человеческую речь и потихоньку сходящем с ума!
Моя кормилица охнула, воздев руки к небу:
— Бисмилляхи Рахмани Рахим! Лунная Душа, что же ты такое говоришь! Так и беду накликать можно, если шайтан услышит твои речи… Наш Султан молод и здоров, что с ним может случиться?
В воздухе повисла тяжёлая пауза, нарушаемая лишь далёкими отголосками дворцовой суеты. Я ощутила, как моё сердце бьётся всё быстрее, словно пытаясь вырваться из груди. Судьба империи висела на волоске, и от наших решений зависело слишком многое…
Я пристально посмотрела на свою кормилицу, в её словах слышалась наивная вера в благополучный исход, но моё сердце было полно тревоги и сомнений. Неужели она не понимает, насколько всё серьёзно?
— Гьокче, — произнесла я твёрдо, — мы не можем закрывать глаза на реальность. Империя нуждается в наследнике, а Мехмед пока не проявляет желания следовать традициям. Если мы будем бездействовать, то рискуем столкнуться с кризисом, который может разрушить всё, что мы строили годами.
Гьокче опустила глаза, словно признавая весомость моих слов. Её длинные ресницы отбрасывали тени на щёки. Но в то же время в её взгляде промелькнула тень недовольства — едва заметная, как лёгкая туча, омрачающая ясный день.
— Возможно, вы правы, Валиде-султан, — тихо сказала она, и голос её прозвучал как шёпот ветра в тростнике. — Но разве не стоит ещё немного подождать? Может, Повелитель сам придёт к нужному решению, когда будет готов.
Я вздохнула, чувствуя, как усталость от долгих раздумий и тревог накатывает волной.
— Время — наш самый ценный ресурс, и мы не можем позволить себе тратить его впустую, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. — Нужно найти другой способ повлиять на Мехмеда Хакана, пока ещё есть шанс.
— Тогда, возможно, ему следует поговорить об этом с кем-то из взрослых мужчин?.. — смирившись, предложила Кетхюда-Хатун. В её голосе прозвучала нотка надежды. — Может, Великий Визирь сможет на него повлиять?
Тут двери скрипнули, издав протяжный стон, будто жалуясь на свою судьбу. В небольшом зазоре между створками появилось обеспокоенное лицо Догу Аги. Его глаза были широко раскрыты, а брови слегка нахмурены — выражение его лица ясно говорило о тревоге.
При виде евнуха я неожиданно для самой себя осознала, как много времени прошло за разговором с Гьокче и размышлениями, которые в итоге ни к чему не привели, кроме как к головной боли, пульсирующей в висках. И что уже пора было не то чтобы выходить из своих покоев, а быть на полпути к конюшням, где вовсю шла последняя подготовка перед отправкой на султанскую охоту.
Недопитый кофе в чашке давно остыл — на его поверхности уже образовалась тонкая плёнка. А часть документов, оставленная на утро, так и осталась лежать на столе — непрочитанная и непроверенная, словно брошенные на произвол судьбы воины.
Я окинула взглядом незавершённые дела: разбросанные бумаги, остывший кофе, беспорядок на столе. Всё это лишь подчёркивало тяжесть момента. Затем я поднялась на ноги, чувствуя, как платье шуршит вокруг меня.
— Над этим стоит подумать, Гьокче, — обратилась я к женщине перед собой, и голос мой снова обрёл твёрдость. — А ещё поговорить с самим Великим Визирем, но, боюсь, как я уже упоминала, времени у нас крайне мало.
Кормилица, проследив за моим взглядом и увидев в дверях Догу, ахнула — её руки взлетели к груди, точно и сама только сейчас вспомнила о предстоящей охоте. В следующий миг она перевела взгляд на двери, за которыми скрывались личные комнатки моих приближённых служанок, и прикрикнула — голос её разнёсся по покоям, словно удар барабана:
— Чичек Бейза, негодная ты девчонка! Ты почему за временем не следишь!? Где верхняя одежда Госпожи!?
Уж не знаю, чем так насолила Чичек Гьокче, но в последнее время все камни летели в девочку точно пушечные ядра, даже если она ни в чём не была виновата. Её имя стало синонимом неудачи в глазах кормилицы.
Вот и сейчас, после возгласа моей кормилицы, пейк вынырнула откуда-то из-за спины евнуха. Она была словно тень, скользнувшая в лучах солнца, и, покрепче прижав к себе колчан со стрелами и лук, робко отозвалась:
— Прости, Кетхюда-Хатун, но Валиде-султан отправила меня на поиски своего любимого лука и стрел. За временем и одеждой остались следить Ханде и Эсен.
Её голос дрожал, словно лист на ветру, выдавая её волнение.
В подтверждение её слов из комнат служанок выбежали перепуганные сёстры-одалиски. Они двигались стремительно, словно стрелы, выпущенные из лука, и в руках держали кафтан мужского кроя для охоты, яшмак и тюрбан. Но вопреки всему их лица были полны решимости, а движения — ловкости и грации.
Гьокче окинула взглядом принесённую одежду, и на её лице промелькнуло облегчение, смешанное с лёгким раздражением. Я же, взглянув на разложенные вещи, почувствовала, как напряжение понемногу покидает меня.
Я медленно подошла к зеркалу, взяла кафтан из рук Харде и начала надевать его, чувствуя, как ткань мягко обволакивает тело. Служанки суетились вокруг, помогая мне облачиться в охотничий наряд. Ханде аккуратно повязала тюрбан, а Эсен протянула мне яшмак.
Глядя на своё отражение в полированном серебряном зеркале, я невольно отметила, как строго и решительно выглядит мой облик. Но в глубине души царила тревога — тень, которую не могли скрыть ни торжественность наряда, ни гордая осанка.
Догу Ага стоял у дверей, терпеливо ожидая, пока я буду готова. Его лицо по-прежнему выражало беспокойство, и я вдруг подумала, что даже самые преданные слуги чувствуют напряжение, повисшее в воздухе.
— Всё ли готово для выезда? — спросила я, окинув его пристальным взглядом.
— Да, Валиде-султан, — ответил он почти шёпотом. — Конюхи уже оседлали лошадей, чиновники же собрались и ждут только вас с Повелителем.
Я кивнула, словно подтверждая свои мысли. Охота должна была начаться в считанные часы, но мои мысли всё ещё были поглощены разговором с Гьокче. Судьба империи, наследник, дворцовые интриги — всё это тяжёлым грузом лежало на сердце.
Чичек Бейза робко приблизилась ко мне, держа в руках колчан со стрелами и лук. Её шаги были тихими, словно шорох листьев на ветру. Тёмные волосы слегка растрепались, а на лице отразилась смесь тревоги и надежды. Её глаза были полны беспокойства — будто она боялась вновь вызвать гнев Гьокче, который нависал над ней, как грозовая туча.
— Валиде-султан, я нашла ваш любимый лук и стрелы, — произнесла она едва слышно. Голос её звучал так тихо, что мне пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова. В каждом слоге чувствовалась дрожь — то ли от страха, то ли от усталости.
Я взглянула на неё с лёгким удивлением. В её голосе звучала искренняя преданность — чистая, как родниковая вода, — несмотря на все упрёки и несправедливые обвинения, которые обрушивались на неё в последнее время. Её взгляд, полный ожидания и лёгкой мольбы, заставил меня задуматься о том, сколько невзгод выпало на долю этой юной девушки.
— Хорошо, Чичек, — сказала я мягко, стараясь, чтобы мой голос звучал тепло и успокаивающе. — Ты хорошо справилась.
Девочка — хотя скорее уже молодая девушка — слегка покраснела от похвалы. Её щёки вспыхнули румянцем, а в глазах мелькнула искра радости, будто луч солнца, пробившийся сквозь тучи. Но тут же её лицо вновь стало серьёзным, словно она осознала, что радость в этих стенах — редкий и хрупкий гость.
Я тут же одёрнула себя — сейчас не время для сантиментов. Дворцовые интриги и государственные дела не оставляют места для слабости и душевных порывов.
Выйдя из гарема в Диван Мейданы в сопровождении всех своих немногочисленных приближённых слуг, я окунулась в суету дворцового двора. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь кроны деревьев, рисовали на земле причудливые узоры. Во дворе уже собрались охотники, конюхи и слуги — все в ожидании моего появления. Их фигуры вырисовывались на фоне яркого осеннего неба, словно ожившие картины.
Лошади фыркали и переступали копытами, их гривы слегка развевались на ветру. Животные словно чувствовали волнение хозяев, и в их беспокойных движениях читалось предвкушение предстоящего приключения.
Воздух был наполнен ароматами осени — запахом опавших листьев, влажной земли и далёких костров. Лёгкий ветерок приносил с собой шелест листвы и едва уловимый гул городских улиц. Я глубоко вдохнула прохладный воздух, пытаясь собраться с мыслями и отогнать тревожные думы, которые кружились в голове, как листья в вихре.
Охота могла стать не просто развлечением, но и возможностью отвлечься от дворцовых забот, хоть на время забыть о кризисе, нависшем над империей, словно тёмная туча. Но в глубине души я понимала: как бы ни была приятна эта передышка, проблемы не исчезнут сами собой. Они затаились, ожидая своего часа, как хищники в засаде.
Нужно найти способ повлиять на Мехмеда Хакана, пока ещё есть шанс сохранить стабильность в империи. Судьба государства висит на волоске, и от наших решений зависит, будет ли империя процветать или погрузится в пучину хаоса.
Окинув взглядом собравшихся, я почувствовала тяжесть ответственности, лежащей на моих плечах. Впереди ждала охота, но мысли мои были далеко — в лабиринте дворцовых интриг и тревог за будущее империи.