Луна во Дворце

1661

Я не знала, как реагировать на пришедшие из дворца известия. Сердце будто остановилось, а в голове застучали тревожные молоточки. Случившееся для меня не должно было стать чем-то неожиданным и шокирующим: такой уж неизбежный исход у всего живого, в конце концов. Жизнь - хрупкий цветок, который может увянуть в самый неподходящий момент.
И, признаться честно, в глубине души когда-то я даже с нетерпением ждала сего часа... Однако...
Всё случилось слишком быстро - как удар молнии в ясный день. Слишком рано - словно украдено у судьбы. Слишком сумбурно - будто вихрь подхватил все мои мысли и чувства, перемешал их в безумном танце и разбросал по углам души.
Я оказалась не готова к тому, что мой... Кем он для меня был в последнее время? Другом? Мужем? Пленителем? - скончается раньше, чем мой сын успеет повзрослеть. Сколько теперь ему было лет? А сколько было Махпейкер? Эти вопросы кружились в голове, словно осенние листья в ветреную погоду, не давая сосредоточиться.
Собираясь в срочном порядке в Топкапы, я никак не могла припомнить ни сколько лет было моим детям на момент нашего расставания, ни сколько времени провела в заточении в Старом Дворце. Воспоминания будто покрылись пылью, а важные даты ускользнули сквозь пальцы. Всё вокруг потеряло чёткость, будто мир вдруг окутала туманная дымка.
Все мысли попросту смешались в одну единую кашу, стоило только Гюмчлю появиться на пороге и объявить громогласным голосом, что сегодня мой Мехмед Хакан занимает место своего почившего отца и становится новым султаном. Слова его прозвучали как приговор, от которого невозможно укрыться, как неизбежность, что нависла над головой тёмной тучей.
В этот миг я остро почувствовала, как хрупка человеческая жизнь, как непредсказуем её ход. И как тяжело бывает принять перемены, даже если в глубине души ты к ним был всегда готов.
Мои руки невольно дрожали, пока Чичек с Ханде и Эсен помогали мне облачиться в простые и вопреки всему белые одежды и расчесать столь же белые волосы, которые я отчего-то не дала им заплести. В воздухе витало ощущение чего-то необратимого, будто сама судьба перелистывала страницы нашей жизни с пугающей скоростью.
Когда со всем было покончено, я взглянула в зеркало и едва узнала себя: глаза были полны тревоги, а в морщинах вокруг них затаилась печаль. Казалось, будто за несколько часов я постарела на годы. В голове на мгновение всплыл из общего бушующего моря других мыслей вопрос: а что чувствовала моя собственная мать, когда до неё дошла весть о смерти её первого мужа, моего отца? А что - когда через много лет спустя умер её второй муж, Султан Дамир Мурат Хан, и отец Орхана?
Совсем не заметив того, что голова осталась непокрыта, я вышла из комнаты. Окинула взглядом покои, которые когда-то казались мне надёжным убежищем, а теперь выглядели чужими и безжизненными. Каждый уголок хранил воспоминания, от которых теперь разрывалось сердце.
Путь в Топкапы казался бесконечным. Карета катила по улицам, а я сидела, погружённая в свои мысли, словно в тёмный омут. Мимо проплывали дома, рынки, люди - всё это было далёким и нереальным, будто мираж в пустыне.
Когда мы наконец прибыли, ворота дворца встретили меня холодной тишиной. Стражники почтительно расступились, но в их взглядах я уловила тень любопытства и даже жалости. Это лишь усилило гнетущее чувство внутри.
В Эндерун Авлусу, несмотря на его огромные размеры, повсюду были люди, отчего ныне он казался едва ли больше Двора Фавориток в гареме. Шёпот пашей и визирей, янычар и сипах, и многих, многих других людей, которым было позволено в этот день попасть на коронацию нового султана, едва уловимый, напоминал шорох сухих листьев под ногами осеннего ветра. Атмосфера напряжённости и волнения витала в воздухе, заставляя сердце биться чаще.
У Зала Аудиенций я различила знакомые силуэты Великого Визиря, Кызлар-агасы и Капы-агасы, Хранителя Покоев и нескольких самых приближённых визирей Альтан Дамира. Их фигуры, величественные и строгие, выделялись на фоне суетящихся придворных. По сравнению с ними тринадцатилетний Мехмед Хакан выделялся своим невысоким ростом и худощавостью, так что я быстро признала его и поспешила к нему навстречу. Его юный облик невольно вызывал тревогу: настолько хрупким казался он на фоне суровых дворцовых интриг.
Однако не успела я дойти до сына, как дорогу мне преградила невесть откуда взявшаяся Гёзде Йилдиз и зарядила мне звонкую пощёчину. Удар отозвался острой болью в щеке, а в душе вспыхнул огонь гнева. Следом за ней, не успела я прийти в себя, ко мне подскочила и её мать, Эсин Кютай.
- Бесстыдница! Как у тебя только духу хватило появиться здесь! Да ещё в таком виде! - накинулась она на меня, но махать руками не стала. - Добилась своего!? Дочь предательницы, руки по локоть в крови, ещё и наглости хватило показаться на глазах у всех! Мерзавка, побойся Аллаха!
Её слова, острые как кинжалы, резанули по сердцу. В этот момент, видно, служанки заметили, что голова моя осталась непокрыта в спешке сборов, потому как Чичек тут же накинула мне на растрёпанные волосы платок. Ткань мягко легла на плечи, но не смогла укрыть меня от бушующих эмоций.
- Горе застелило вам глаза, Валиде-султан, - спокойно ответила я, видя, как много внимания мать с дочерью привлекли к нам, и то, как стремительно приближался мой собственный сын со своей новой свитой. - А потому я не стану обижаться на ваши слова. Предложу лишь отправиться в Старый Дворец, где вы сможете спокойно отдохнуть и вдоволь наскорбеть. Обещаю, вас там никто не потревожит, и могу гарантировать, что это замечательное место для осмысления нашего бытия.
- Ты... - Гёзде аж задохнулась от возмущения, но быстро взяла себя в руки, так же заметив всеобщее внимание: - Твои речи так сладки, Мерием Айжан, но наглости тебе не занимать, раз решила сослать Валиде в ссылку во Дворец Слёз!
- Но таково положение вещей в нашем мире, - развела я руками, - с этим я ничего поделать не могу...
- Какое ещё положение вещей!? - вскипела султанша, перебив меня на полуслове. - Это всё твоя прихоть, но, знай, ты ничего не добьёшься, пока я здесь! Я просто не допущу тебе такой наглости, как твоё желание унизить Валиде-султан!
- Вот беда, - хмыкнула я, - да только теперь я ношу титул Валиде-султан.
- Ты...
Йилдиз, кажется, вновь задохнулась от возмущения, и я с опаской глянула на неё, достаточно искренне надеясь, что она не упадёт вскоре в обморок от нехватки воздуха. Её лицо побагровело, а глаза горели гневом. Однако ни я, ни она не успели ничего сказать более, так как в разговор вмешался подоспевший к нам Мехмед Хакан:
- Хала, моя Валиде права, - заговорил он ещё не успевшим сломаться голосом, - Бююк-Валиде-султан, как и наложницы моего покойного отца-повелителя, должна отправиться в Старый Дворец, чтобы поддерживать там порядок, как завещали нам предки.
Его слова прозвучали твёрдо и решительно, будто молотом ударили по нашим спорам. Меня едва не пробрал смех, когда Эсин с Гёзде в одночасье устремили свои взоры на нового султана, точно совсем забыли, что он вообще есть. Их лица выражали смесь удивления, гнева и недоверия, словно они не могли поверить, что юный Мехмед осмелился встать на мою сторону.
Атмосфера в Эндерун Авлусу накалилась до предела. Воздух словно сгустился от напряжения, и каждый вздох казался слишком громким в этой гнетущей тишине. Все взгляды были устремлены на нас, а шёпот придворных стал громче, наполняясь любопытством и ожиданием дальнейшего развития событий. В глазах некоторых читалось недоумение, в других - затаённая злоба или едва скрытое торжество.
Я чувствовала, как бьётся моё сердце, будто пытаясь вырваться из груди. Пульс отдавался в висках, а ладони невольно вспотели. Я понимала: этот день станет поворотным в судьбе Османской империи. От решений, которые будут приняты сегодня, зависит будущее нашего государства, да и моё собственное будущее тоже.
- Что же касается тебя, Йилдиз Гёзде, - нарушила я молчание, тщательно подбирая слова и за сочувствием скрывая насмешку, - я слышала краем уха, что твой муж умер несколько лет назад, но ты не вышла замуж повторно, да и детей кровных у тебя так и не появилось. А ещё я слышала, что в Египте у нас есть выдающийся паша, что много лет выполняет роль наместника, но который так ни на ком и не женился...
Слова мои повисли в воздухе, словно стрелы, выпущенные из лука. Гёзде вздрогнула, будто от удара, и резко вскинула голову.
- Уж это не тебе решать! - вновь подала голос Гёзде, и в её голосе зазвенели стальные нотки. - Я - султанша по крови! И моим замужеством может заняться только моя Валиде и наш Повелитель!
В этот момент в разговор вмешался уже Исхан Юсуф. Его бархатистый голос прозвучал спокойно и уверенно, мгновенно заставляя Гёзде оробееть.
- Наш Повелитель ещё юн, - произнёс он, и в его тоне послышалось едва уловимое снисхождение.
Спустя мгновение Гёзде приняла невинный вид и стала хлопать пышными ресницами, точно до сих пор надеялась выйти именно за него замуж. Она словно забыла о разлетевшихся пару лет назад вестях о том, что Великий Визирь взял себе при странных обстоятельствах наложницу, которую держит теперь запертой в своём городском особняке, и которая успела подарить ему сына.
Смешно да и только.
Исхан Юсуф выдержал паузу, обводя взглядом собравшихся, словно оценивая их реакцию. Затем продолжил, не изменившись никак в лице:
- А потому на совете Дивана было решено, что регентом Султана Мехмед Хакан Хана станет его Валиде, Мерием Айжан Султан, законная супруга Султана Альтан Дамир Хана и воспитанница Султана Дамир Мурат Хана.
Если присмотреться, в глазах Великого Визиря можно было разглядеть искорки веселья. Оно и понятно: новость явно была для многих неожиданной, словно гром среди ясного неба.
Тут даже я ошеломлённо уставилась на Юсуфа, никак не ожидая такого поворота судьбы. Мысли в голове смешались, будто вихрь подхватил их и разбросал в разные стороны. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног, а разум пытается осмыслить происходящее. В душе у меня бушевала целая буря эмоций: удивление, страх, надежда и решимость сплетались в сложный узор. Будущее казалось туманным и неопределённым, словно отражение в мутной воде, но я понимала: теперь всё будет зависеть от моих действий и решений.
Что уж говорить о Гёзде - чьё очарование как рукой сняло, стоило ей только услышать из уст Великого Визиря моё имя. Её лицо исказилось, будто от внезапной боли: губы дрогнули, а в глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние. Казалось, будто весь её мир рушится в одно мгновение.
Лицо Эсин Кютай вытянулось и побелело - не то от злости, не то от зависти. Она стояла неподвижно, словно статуя, высеченная из мрамора, и лишь плотно сжатые губы выдавали её внутреннее напряжение. В её взгляде читалась затаённая буря, готовая разразиться в любой момент.
Придворные, не входившие в совет Дивана, стали тихо перешёптываться, высказывая друг другу свои сомнения. Их шёпот напоминал шорох листьев на ветру - тихий, но настойчивый. Для них я была в первую очередь крымчанкой, дочерью Баш-Хасеки, которая вознамерилась когда-то совершить дворцовый переворот с помощью крымчан. В их взглядах читалось недоверие, а кое-где и откровенная враждебность - острые стрелы, направленные в мою сторону.
Эсин Кютай по-прежнему стояла неподвижно, словно окаменев от ярости, но в её глазах вспыхивали опасные искры - молнии, готовые испепелить всё на своём пути. Гёзде же, казалось, была на грани обморока: её лицо то бледнело, то покрывалось багровыми пятнами, а руки дрожали, будто листья на ветру.
В какой-то момент султанша не выдержала и резко повернулась к матери:
- Мы не можем это допустить! - её голос дрожал от негодования, от гнева, готового выплеснуться наружу. - Мерием Айжан не имеет права стать регентом! Это нарушение всех традиций!
Эсин Кютай медленно вскинула подбородок. В её глазах вспыхнул холодный огонь решимости - пламя, способное сжечь дотла любые преграды.
- Ты права, дочь. Мы не позволим крымчанке занять этот пост, - произнесла она твёрдо, словно высекая слова из камня.
Эндерун Авлусу мгновенно ожил. Придворные зашептались громче, некоторые открыто выражали несогласие, другие же, напротив, с любопытством разглядывали меня, ожидая реакции.
Исхан Юсуф, заметив общее смятение, слегка улыбнулся краешком губ и добавил:
- Решение совета Дивана не подлежит обсуждению. Мерием Айжан Султан обладает достаточным опытом и мудростью, чтобы управлять империей в столь непростое время. Её преданность династии неоспорима, а знания государственного устройства - глубоки и обширны.
Шепот тут же сменился едва слышным ропотом несогласия. Кто-то кивнул в знак одобрения, но большинство всё ещё выглядели растерянными и недовольными. Я почувствовала, как напряжение в воздухе сгущается ещё сильнее, словно грозовая туча перед бурей.
Вдруг вперёд выступил один из старших визирей, низко поклонившись:
- Ваше превосходительство, - обратился он к Исхану Юсуфу, - но разве не стоит учесть мнение всех фракций при дворе? Решение столь важное должно быть поддержано всеми, иначе раскол неизбежен.
Великий Визирь неторопливо ответил:
- Мнение каждого услышано и учтено на совете Дивана. Решение принято единогласно. Те, кто не согласен, могут выразить свои сомнения в подобающей форме, но сейчас мы должны сплотиться вокруг нового регента.
Я ощутила, как внутри меня зарождается странная смесь чувств: с одной стороны - гордость и предвкушение новых возможностей, с другой - страх перед грядущими испытаниями. Смогу ли я оправдать доверие совета Дивана и Великого Визиря? Смогу ли удержать империю от раскола и внутренних распрей? Вопросы кружились в голове, словно вихрь, не давая покоя.
Тем временем Гёзде, собравшись с силами, шагнула вперёд и воскликнула:
- Но как же традиции?! Как же порядок престолонаследия?! Разве может женщина править без поддержки мужа или брата?!
Исхан Юсуф посмотрел на неё с лёгким презрением, и в его взгляде мелькнуло снисхождение.
- Традиции важны, но время диктует свои правила. Нынешние обстоятельства требуют нестандартных решений. Мерием Айжан Султан - достойный выбор, и с этим придётся смириться. - произнёс он твёрдо.
Гёзде побледнела и отступила, не находя слов для ответа. Придворные продолжали перешёптываться, и в их шёпоте уже звучали нотки покорности судьбе - тихие признания неизбежности происходящего.
Я же стояла, чувствуя, как тяжесть ответственности давит на плечи, словно горы, готовые обрушиться в любой момент. Но в то же время внутри разгоралась решимость - пламя, которое не погасить никакими бурями. Будущее империи теперь в моих руках, и я должна сделать всё возможное, чтобы оправдать возложенные на меня надежды.
Взгляд Исхана Юсуфа встретился с моим, и в его глазах я прочла не только одобрение, но и едва уловимый намёк на предостережение - тень, отбрасываемая грядущими опасностями. Я кивнула ему едва заметно, давая понять, что осознаю всю сложность своего положения.
Атмосфера в Эндерун Авлусу постепенно менялась: из гнетущей и напряжённой она превращалась в тревожно-настороженную. Никто не знал, что ждёт империю впереди, но одно было ясно - эпоха перемен началась, и назад пути уже нет. Тени прошлого отступали, уступая место неясным очертаниям будущего, и в этом будущем мне предстояло сыграть главную роль.

°*****°

Как новой Валиде-султан мне предписывалось разместиться в покоях, которые прежде занимала Эмин Кютай Султан. Они были величественными и роскошными, с высокими потолками и изысканными орнаментами на стенах. Но я всячески отсрочивала этот переломный момент, хоть и знала, что пока мы все находились в Эндерун Авсулу, слуги гарема в спешном порядке собирали вещи Бююк-Валиде-султан для отправки их в Старый Дворец.
Заставляла себя шагать неспешно, вопреки привычке передвигаться быстрым шагом; обменивалась хоть парой слов с почти каждым встречным, хотя за время своей ссылки отвыкла говорить хоть с кем-то помимо своих слуг и Исхан Юсуфа; и петляла окольными путями по всему гарему, да так, что в какой-то момент оказалась у дверей в свои старые покои и долго смотрела на резные створки тяжёлых деревянных дверей.
- Госпожа? - озадаченно протянул Дугу, пока где-то вдали зло кричала Йилдиз Гёзде.
Он совсем не понимал, что могло привести меня к прежним покоям и заставить в нерешительности замереть у дверей. Если честно, то я и сама не знала. И ответа евнуху никакого внятного не могла дать. Но и просто отдать приказ открыть двери у меня язык не поворачивался. Наверное, мы ещё долго могли бы так просто простоять у закрытых дверей, если бы не лёгкие шаги и последующие за ними слова:
- Анне... - нежно пропела Бану Махпейкер, приблизившись ко мне.
При взгляде на неё - юную красавицу со светлыми локонами, обрамляющими округлое личико, и чистыми голубыми глазами, - на глазах моих отчего-то навернулись слёзы. Я запомнила её ещё не созревшей девочкой, и теперь, увидев её повзрослевшей, почувствовала, как сердце наполняется нежностью и грустью. Поддавшись сиюминутному порыву, я коснулась ладонью её щеки, пальцами провела по бархатистой коже без единого изъяна.
В её облике было мало чего от меня. Повзрослев, дочь стала до страшного внешностью походить на Гёзде и Альтана в молодости. Однако, вопреки всем несчастьям, которые обрушились на мою голову по вине султанских близнецов, эта схожесть не оттолкнула меня. Наоборот, я с чувством обняла Махпейкер, обогнавшую меня в росте на полголовы. Всё-таки это именно я выносила её под сердцем долгих девять месяцев, и сколь бы ни была долга наша разлука, этот факт ничего не могло изменить.
- Матушка, - прошептала девушка, обняв меня в ответ и прижавшись щекой к моему лбу, - я так по тебе скучала... Но сколько бы я ни молила отца, он не разрешал нам с Мехмед Хаканом увидеть тебя даже одним глазком...
- Знаю... - так же прошептала я, поглаживая её по спине. - Но тебе не стоит винить в жестокости своего почившего отца-повелителя. Это... это я во всём виновата...
- Не надо так, анне! - отстранившись, возразила султанша. - Вы всё сделали правильно! Никто не хотел этого замечать, но ни Махмуд Осман, ни Эке Масуна, ни Шах Фидда не были лучше своей матери. Гнилые плоды от гнилого дерева, да и только!
- Махпейкер, как можно...
- Я знаю, о чём говорю, матушка, - качнула головой дочь и поспешила сменить тему. Должна признать, сделала она это вполне умело и ловко, махнув рукой сопровождающим её слугам:
- Лучше посмотрите, что мне удалось сохранить!
Войдя в свои бывшие покои, я обомлела от увиденного. Казалось, будто я покинула их всего на час, хотя на деле прошло больше четырёх лет с моей ссылки. Все оставленные мною вещи остались лежать на своих местах. Нигде не было видно ни пылинки, ни паутинки. Горели свечи, в камине потрескивали дрова. На столике у окна стояла ваза со свежесрезанными цветами, что наполняли комнату приятным лёгким ароматом. А на диване небрежно была оставлена баглама, точно я никогда и не приказывала разбить все свои музыкальные инструменты в порыве ярости от выходок супруга-повелителя.
- Валиде-султан с Йилдиз Гёзде Султан хотели избавиться от всех этих вещей и любой другой малейшей памяти о тебе, но отец хотя бы это позволил нам с братом оставить себе, - пояснила Махпейкер, войдя в покои следом за мной.
Остальные остались стоять у входа, почтительно склонив головы. На слова дочери я горько улыбнулась. Была бы эта память хорошей... Эти стены видели мои взлёты и падения. Моё горе, унижение и то, как меня силой склоняли к близости, когда я того не хотела. Но детям подобного не стоит знать.
- Теперь я с вами, и никто нас больше не разлучит, - отозвалась я. - А потому необходимости во всём этом больше нет... Дугу Ага, перенесите все эти вещи в мои новые покои...
- Как прикажете, госпожа... - евнух склонил голову, но договорить не успел.
Оттолкнув его с дороги, в покои с диким рёвом ворвалась растрёпанная и красная от гнева Гёзде:
- Айжан!
Её глаза горели яростью, словно два огненных угля. Лицо исказилось от злости, черты обострились, губы плотно сжались. В воздухе мгновенно повисла напряжённая атмосфера - тяжёлая, давящая, словно грозовая туча перед бурей. Я почувствовала, как внутри меня закипает ответный гнев, но постаралась сохранить внешнее спокойствие, выпрямив спину и устремив взгляд прямо в глаза Гёзде.
Слуги замерли, словно статуи, не зная, как поступить в этой взрывоопасной ситуации. Их лица выражали смесь страха и растерянности. Махпейкер же нахмурилась, её брови сошлись на переносице, и она сделала шаг навстречу старшей султанше, как бы невзначай закрывая меня собой.
- Хала... - начала она, но я оборвала её, прежде чем дочь успела нагрубить своей тётке.
- Оставьте нас с Гёзде Султан наедине! - отдала я приказ твёрдым, не допускающим возражений тоном.
Конфликт этот был неизбежен, так что лучше уж мне было всё высказать Йилдиз сейчас и без свидетелей. Пусть наши слова прозвучат лишь для наших ушей - так будет лучше для всех.
- Госпожа... - Дугу Ага хотел было высказать своё недовольство, но я осталась категоричной, глядя на него с непреклонным выражением лица.
- Дугу, я неясно выразилась? Заберите с собой Махпейкер Султан и оставьте нас с Гёзде Султан наедине! - повторила я, подчёркивая каждое слово.
Евнух бросил на меня короткий, почти возмущённый взгляд, но быстро склонил голову в знак повиновения. Иного выхода у него не осталось. Он покорно вывел обеспокоенную Махпейкер из покоев и затворил за собой двери с тихим скрипом.
Стоило только его шагам за закрытыми дверьми стихнуть, как женщина, стоящая передо мной, сорвалась с места. За несколько размашистых шагов она преодолела разделяющее нас пространство - её одежды взметнулись, а браслеты на руках звякнули в такт шагам. Гёзде вцепилась мне в руку, больно впившись ногтями в бледную кожу. Её дыхание стало тяжёлым, прерывистым, а голос дрожал от гнева:
- Так ты отплачиваешь за оказанное тебе добро?! - выкрикнула Гёзде, её голос звенел от гнева, а глаза пылали праведным негодованием.
Я рассмеялась, и в ответ так же с силой сжала её запястье. Пальцы мои впились в её руку, словно клещи. Кажется, там даже что-то хрустнуло - в воздухе раздался едва уловимый сухой щелчок, от которого у султанши исказилось лицо.
- Отплачиваю за оказанное мне добро? Дорогая Гёзде, скажи мне на милость, когда же ты оказывала мне это самое добро? - мой голос звучал резко, почти язвительно. - Давай, расскажи мне небылицу о том, когда за всю свою жизнь ты была ко мне добра! И когда ты делала мне что-то без злого умысла?
Сморщившись от боли, султанша разжала пальцы и всё же выпустила из своей хватки мою руку. В благодарность за это я не стала удерживать её собственное запястье. Однако это нисколько не повлияло на напряжённую атмосферу, повисшую между нами. Воздух словно наэлектризовался от невысказанных обид и гнева.
- Я высвободила тебя из темницы, когда Пинар Айзада узнала о твоих отношениях с моим братом-повелителем и приговорила тебя к смерти! - в голосе Гёзде звенела сталь, а в глазах горел огонь решимости.
- Ах, ты об этом... - притворно вздохнула я и покачала головой. - Нет, Гёзде, то была не доброта. Ты тогда хотела использовать меня против Пинар Айзады - и уже тогда мы обе это понимали. - Я выдержала паузу, глядя ей прямо в глаза. - Я выполнила свою часть сделки: избавилась от мозолившей вам с матерью глаза наложницы. И что в итоге? Вы заклеймили меня убийцей!
- Ты убила шехзаде! - вспыхнула Йилдиз. Её лицо исказилось от гнева, а руки непроизвольно сжались в кулаки. - Посмела пролить кровь династии!
Я пожала плечами, стараясь сохранить хладнокровие:
- Вы с матерью так же причастны в смерти шехзаде, - просто ответила я и впервые ничего не почувствовала. Ни гнева, ни злости, ни ненависти. Сердце никак не дрогнуло от упоминания брата - а ведь, в отличие от Махмуд Османа с его вызывающим поведением, Беркант Орхан ничем не заслужил такой судьбы. Он был самым верным сторонником и защитником Альтан Дамира, а из-за ваших наветов в одночасье стал предателем.
- Это... - Гёзде побледнела, её губы дрожали, а взгляд потускнел.
И так же впервые султанша передо мной не нашлась с ответом.
- Это... - передразнила я её с лёгкой насмешкой. - Больше нечего сказать? Нечего придумать? И после этого ты ещё что-то хочешь от меня требовать? Смешно, да и только!
Вопреки моим ожиданиям, после ядовитой насмешки Гёзде распрямила плечи и с мольбой во взгляде посмотрела на меня. Её глаза блестели от едва сдерживаемых слёз, а в голосе звучали непривычные нотки смирения.
- Хорошо, - тихо, но твёрдо произнесла она. - Если тебе не нравится, что я хочу от тебя что-то потребовать, то я попрошу с искренним сердцем: позволь мне выйти замуж за Великого Визиря Исхан Юсуфа! За эту милость я буду молиться Всевышнему за тебя и твоего сына-повелителя и более никак не побеспокою тебя - ни словом, ни делом.
Женщина передо мной действительно была искренна и словом, и делом. В каждом её движении, в каждом взгляде сквозила надежда и отчаянное желание добиться своего. И до мозга костей она была уверена, что сможет меня либо разжалобить, либо умаслить настолько, что я не посмотрю на все прошлые обиды и выполню её просьбу. В её взгляде читалась мольба, но вместе с тем и тень упрямой решимости, которая не раз заставляла её идти до конца в самых безнадёжных начинаниях.
Однако я не была настроена забывать прошлое. И не желала более делить ни с кем мужчину, которого выбрала своим. Так что её слова и её искренность меня только позабавили.
Тень улыбки скользнула по моим губам: столь разительная перемена в поведении той, кто всегда казалась мне воплощением гордыни и непреклонности, не могла не вызвать горького веселья. Но в глубине души я понимала: эта просьба - лишь ещё один ход в нашей бесконечной игре, где ставки - власть и влияние.
Я окинула Гёзде долгим, внимательным взглядом, словно пытаясь прочесть в её лице скрытые мотивы. Но сейчас в её глазах не было ни лукавства, ни тени коварства - лишь искренняя надежда и отчаяние. Тем не менее я твёрдо знала: прошлое не забыто, и прежние обиды слишком глубоки, чтобы их можно было перечеркнуть одной лишь мольбой.
Молчание затянулось, и в комнате повисла тяжёлая, напряжённая тишина, нарушаемая лишь редким треском углей в камине. Гёзде стояла, не отводя взгляда, словно ожидая моего ответа как приговора. А я всё медлила, взвешивая в уме все «за» и «против», хотя в глубине души уже знала, каков будет мой ответ.
- Один раз я уже отказала тебе в этом, думаешь, что теперь я соглашусь? С чего бы ради? Ради твоих молитв Всевышнему за меня и моего сына? Да только не нужны мне твои молитвы! А что же насчёт второго... Ты в любом случае меня более не побеспокоишь. Уедешь в Египет, и я никогда не увижу больше - какое счастье! - твоего лица!
Йилдиз предусмотрительно не стала хвататься за мои руки и причинять мне телесную боль, поняв наконец, что я отвечу ей тем же. Вместо этого она осела на колени, словно подкошенная бурей, и вцепилась в подол моего энтари. Её глаза наполнились слезами, а голос дрожал от отчаяния:
- Айжан, прошу... Умоляю! Я сделаю всё, что только попросишь! Отдам всё, что только пожелаешь, но позволь...
Я безжалостно выдернула край своей одежды из её нежных, никогда не знавших трудностей пальцев, не дав ей закончить свою просьбу. Мой голос звучал твёрдо и холодно:
- С меня довольно! Не пытайся унизить меня своими подачками.
До чего же, однако, было приятно видеть давнюю обидчицу такой: стоящей на коленях и просящей о милости, отчаявшейся, сокрушённой. Я чуть заметно усмехнулась, глядя на неё сверху вниз.
- Лучше подумай, почему, несмотря на свою красоту и могущество твоих близких людей, ты сама не смогла добиться желаемого и вынуждена просить о помощи меня? Ту, что всегда презирала и изводила? Не можешь догадаться? Так я объясню: Исхан Юсуф презирает таких, как ты. С насмешкой называет их «ранимыми госпожами». И в сердце его уже давно живёт другая. Та, что однажды спасла ему жизнь и спасёт её ещё раз, если судьба пожелает вновь покуситься на неё.
- Назови её имя! - помрачнела султанша. Её голос звучал твёрдо, в нём прорезались стальные нотки. Глаза сверкали гневом, а кулаки непроизвольно сжались. - И я покажу, какой «ранимой госпожой» могу быть!
В её словах была угроза, от которой воздух будто накалился. Но я лишь рассмеялась - смех мой прозвучал резко и звонко в тишине комнаты, словно удар хлыста.
Будь на месте Гёзде Акгюль Кадира, то в эту угрозу ещё можно было бы поверить. Мой давний шрам на плече тому подтверждение. Но та, что была передо мной сейчас, была слеплена из другого теста. В её взгляде не было той решимости и жестокости, которые присущи настоящим бойцам. И в жизни не смогла бы она выполнить своё обещание - даже чужими руками. Не зря же, когда я обрекла Пинар Айзаду на смерть, они с матерью на пару искренне оклеймили меня убийцей. Хотя сами хотели избавиться от мозолившей глаза султанской фаворитки.
Правда, другими методами. Например: сослать ту в Старый дворец, как и меня сослали пару лет назад.
- Боюсь, со мной тебе не справиться, - отозвалась я, отсмеявшись. В моём тоне звучала непреклонная уверенность.
В конце концов мне наскучил этот разговор. Бросив последние слова, я развернулась и направилась к выходу с целью раз и навсегда закрыть эту историю.
- Что?! - не понимающе выдохнула женщина за моей спиной. Её лицо исказилось от гнева, а глаза вспыхнули яростью. На мгновение в её взгляде мелькнуло недоумение, словно она не могла поверить в то, что услышала.
Но через миг к ней пришло осознание. Султанша выпрямилась, и в её облике вдруг появилась та решимость, которой не было прежде. Она гневно выкрикнула, взглядом прожигая в моей удаляющейся спине дыру:
- Айжан! Да покарает тебя Аллах!
Я не обернулась. Мне не стало совестно. Не страшилась я и кары Всевышнего. В глубине души я знала: правда на моей стороне, а её угрозы - лишь пустой звук.

°*****°

Наконец, я всё же решилась отправиться в свои новые покои. Однако на полпути к ним моё внимание привлёк шум - стенания женщин и плач детей. Эти звуки не походили на вой обезумевших от горя матерей, потерявших своих детей. Да и я ещё не слышала об исполнении закона Фатиха.
В поисках ответа на возникший вопрос я посмотрела на Дугу Агу, но и тот был весьма удивлён услышанным. Его брови слегка приподнялись, а взгляд выражал недоумение. Влекомые любопытством, мы направились на звук и вскоре вышли к дальним покоям, в которых некогда вела свою затворническую жизнь моя мать.
Перед тяжёлыми дверьми, на которых успел появиться новый замок, потихоньку собиралась толпа: евнухи в строгих одеяниях, дайе*, дада* и дети - явно мальчики, которым не было ещё и четырёх лет, а некоторым и вовсе года. Среди этих детей особенно выделялся один: десятилетний зеленоглазый Кан Селим - младший сын Пинар Айзады. Он единственный стоял спокойно, не кричал, не плакал, не тянул руки к собравшимся вокруг женщинам в нарядах наложниц. Евнухи не подпускали их близко к юным шехзаде, сколько бы те ни причитали и ни стенали. Их голоса сливались в единый горестный хор, от которого сжималось сердце.
Периодически к группе подходили всё новые и новые кормилицы и няни, несущие на руках очередных шехзаде. Они никак не обращали внимания на женщин и маленьких девочек, что цеплялись за их одежды и молили отпустить их сына и брата.
- Что же это такое? - ахнула Эсен, выглядывающая из-за спины Чичек. - Что они делают, госпожа?
- Закрывают султанских братьев от всего мира, чтобы те не позарились на власть своего брата, - отозвалась я и почувствовала, как по телу пробежал холодок от осознания того, что бывшие покои Баш-Хасеки Данары Айсулу Султан превратили в кафес, полностью стерев последние воспоминания о ней.
Тут же голос подала Ханде, произнеся едва слышно:
- Как жестоко...
- Это милосердие, девочка, - возразил Дугу. - Потому как для сыновей почившего султана и братьев нового султана исход всегда был один: смерть.
Пока евнух объяснял сёстрам положение дел в этом жестоком мире, женщина в одеждах Кетхюды-Хатун, стоящая во главе толпы и спиной к нам, принялась пересчитывать мальчиков по головам. Её движения были чёткими и решительными, словно она выполняла ритуал. Когда же она закончила, то удовлетворённо кивнула, дав тем молчаливый приказ своим подчинённым.
Наложницы взвыли пуще прежнего. Особенно те, у кого был только сын. Те, что имели помимо мальчика ещё и девочку, лишь прижали к себе дочерей в попытке найти хоть в этом утешение. Их лица искажались от боли и отчаяния, а глаза были полны слёз. Они ещё не знали, что и дочерей у них отнимут, а их самих отошлют с глаз долой во дворец, где наложницы по обыкновению проливают слёзы.
Я с жалостью посмотрела на молодых девушек, чьи лица мне были незнакомы, и про себя подумала, что со стороны Айзады, возможно, было даже милосердно поить наложниц противозачаточными отварами.
- Подготовьте Кадын и Икбал для отправки в Старый Дворец, - отдала последнее жестокое распоряжение Тан Джайлан и наконец обернулась в нашу сторону. - Валиде-султан, добро пожаловать домой.
Губы её растянулись в притворной улыбке. От прежней дружбы не осталось и следа. Слова её так и вовсе взбудоражили наложниц, которые и так не находили покоя в поисках виновных своего несчастья. Так что, пока евнухи пытались увести девушек от кафеса и запертых там сыновей, они принялись кто перешёптываться, а кто и в открытую выкрикивать:
- Проклятие!
- Губительница!
- Джин!
- Шайтан во плоти!
Но сколько бы те ни старались, более я не смотрела на них, устремив всё своё внимание на подругу детства, которую раньше называла не иначе как старшая сестра.
- Кетхюда-Хатун, ты хорошо справляешься со своими обязанностями, - любезностью на любезность ответила я и так же притворно улыбнулась.
- Валиде-султан, вы мне льстите: в моей работе нет ничего особенного, - Джайлан склонила голову, остановившись на почтительном расстоянии. - Я выполняю лишь то, что мне приказано, и лишь скромно надеюсь продолжить свою работу и дальше.
- Как странно, - вздохнула я. - Эсин Кютай Султан потеряла свою власть, Султан слишком юн для таких решений, а кроме меня более некому распоряжаться гаремом и отдавать подобные приказы. Так кто же всё-таки отдал приказ?
В воздухе повисла тяжёлая пауза - словно сама судьба затаила дыхание, ожидая ответа. Ресницы Кетхюды-Хатун на мгновение дрогнули, но она быстро взяла себя в руки. Её лицо оставалось невозмутимым, хотя в глубине черных глаз промелькнула тень беспокойства.
- Прошу прощения, Валиде-султан, я оговорилась, - спокойно ответила Тан, будто была самой покорностью. Голос её звучал мягко, но в нём угадывалась едва заметная дрожь. - Приказа никакого не было. Султан лишь выразил желание сохранить своим братьям жизнь перед своим восшествием на престол.
- Ах, вот оно как... - я медленно покачала головой, и в моём голосе прозвучала лёгкая ирония, смешанная с холодком. - Ты идёшь на опережение приказов, Кетхюда-Хатун, в придачу с тем, что предаёшь доверие.
После моих слов Джайлан остолбенела. С видимым трудом она подняла на меня глаза, в которых мелькнуло отчаяние. Кажется, она до последнего надеялась, что я забуду её предательство и в память о былой дружбе сохраню ей должность. Но тень прошлого уже легла между нами, и отступать я не собиралась.
Как и в случае с Гёзде, я не желала проглатывать обиды. Пора было совсем закончить и обрести наконец тот покой, который так давно искала. Или хотя бы обрести иллюзию этого самого покоя для своего успокоения - зыбкую, как отражение луны на воде.
- Хотя, чему я удивляюсь? - продолжила я, глядя на неё с лёгкой насмешкой. - Проживя в гареме столько лет, другому и научиться сложно. Думаю, Кетхюда-Хатун, тебе стоит отправиться на покой. Быть может, наконец выйти замуж? Правда, ты уже стара и не сможешь подарить мужу детей, но, я думаю, смогу найти для тебя какого-нибудь вдовца или богатого пашу с молодыми жёнами и детьми, которым нужен будет присмотр такой умудрённой возрастом женщины...
Тан сделала резкое движение - похожее то ли на девицу, готовую упасть без чувств, то ли на бросок змеи. Уж не знаю, что она хотела сделать вначале, но по итогу она лишь схватилась за край моего рукава, перебив на полуслове.
- Мей-мей... - с мольбой в голосе протянула Кетхюда-Хатун. Её голос дрожал, а в глазах блестели слёзы. - Позволь остаться, мне большего и не нужно.
О, нет. Такое представление со мной не пройдёт. Ни в исполнении Йилдиз Гёзде. Ни тем более в исполнении Тан Джайлан. Я смотрела на неё, и в душе не было ни капли жалости.
- Ты всё же ещё помнишь, что когда-то называла меня так? - в который раз за длинный день рассмеялась я, хотя, наверное, мне следовало бы горевать. Смех мой прозвучал резко и холодно в напряжённой тишине. - Как забавно, что ты вспоминаешь об этом только когда тебе самой что-то нужно. И кто из нас теперь лицемер?
- Айжан, я... - начала было Тан, но теперь уже я перебила её.
- «Ты выбрала сторону, и теперь должна нести ответственность за свой выбор», - произнесла я, чётко выделяя каждое слово. - Помнишь? Именно эти слова ты тогда, перед моей ссылкой, сказала. А помнишь ли ты, что ещё сказала мне четыре года назад?
Я выжидающе взглянула на женщину, а та в ответ лишь губы поджала, не помня своих же слов. Либо просто отказываясь их теперь, когда положение сил изменилось, произносить.
- «Помни, что судьба не забывает ошибок. И она всегда находит способ напомнить о них», - процитировала я. Голос мой звучал твёрдо и решительно, словно приговор. - Вот что ты тогда сказала. Знаешь, к этим словам следует прислушаться и хорошенько запомнить. Мудрее слов я, например, не слышала ещё в своей жизни. Они для меня стали хорошим уроком - и для тебя должны стать не менее важным выводом твоих поступков.
Кетхюда-Хатун замерла, словно статуя, лишь её грудь едва заметно вздымалась от тяжёлого дыхания. В глазах отразилась боль, смешанная с отчаянием. Она будто пыталась найти в моих чертах хоть тень надежды, но встретила лишь холодную решимость.
Несколько долгих мгновений в коридоре царила тишина, нарушаемая лишь далёкими отголосками плача и шёпота из-за дверей кафеса. Затем Тан Джайлан медленно опустила руку, которую всё ещё держала вытянутой в мольбе. Её плечи поникли, а взгляд потух.
- Вы правы, Валиде-султан, - произнесла она едва слышно, и в голосе её звучала горькая покорность. - Судьба действительно не забывает ошибок. И я... я сполна готова принять последствия своего выбора.
Я смотрела на неё, не отводя взгляда, и в глубине души у меня промелькнуло что-то похожее на сожаление. Но я быстро подавила это чувство. Слабость сейчас была бы неуместна.
- Тогда иди, - сказала я твёрдо. - Иди и помни о своих словах. Судьба - суровый судья, и никто не избежит её приговора.
Кетхюда-Хатун склонила голову в глубоком поклоне, не проронив больше ни слова. Затем, медленно развернувшись, она направилась к выходу. Её шаги эхом отдавались в полутёмном коридоре, и с каждым шагом фигура её становилась всё меньше и меньше, пока совсем не исчезла за поворотом.
«Судьба ошибок не прощает», - мысленно повторила я слова, которые только что произнесла. И в глубине души понимала: однажды и мои поступки станут предметом чьего-то суда. Но пока я должна идти вперёд, не оглядываясь на прошлое.

°*****°

Признаться честно, это место было последним, куда я хотела бы попасть в своей жизни после стольких испытаний. Тёмные воспоминания, словно тени, преследовали меня, и сердце невольно сжималось при мысли о возвращении сюда.
И всё же, сколько бы разум ни противился, а душа желала другого, ноги меня сами привели в место, где когда-то, в далёком теперь детстве, я множество раз находила покой и умиротворение. Здесь время словно останавливалось, и мир вокруг терял свои острые углы. Я приходила сюда и днём, когда солнце заливало всё вокруг тёплым золотистым светом, и бессонными ночами, когда луна окутывала сад серебристым сиянием; зимой, когда снег укрывал землю белоснежным покрывалом, и летом, когда воздух наполнялся ароматами цветов.
Однако сад Валиде-султан, как и я сама, изменился почти до неузнаваемости. Я запомнила его заброшенным и никому не нужным: буйные травы заполонили всё вокруг, дотянувшись корнями до самых укромных уголков и пробив своим, казалось бы, хрупким росткам путь к солнцу. Обгоревшие после страшного пожара деревья стояли словно мрачные стражи прошлого, а пруд с застоявшейся зелёной водой хранил в своих глубинах остатки великолепной мозаики - бледные тени былого величия.
Теперь же сад пышно цвел и благоухал. Воздух был наполнен нежным ароматом цветов, который смешивался с лёгким ветерком, приносящим с собой шёпот листвы. Трава у свежеотсыпанной дорожки была коротко подстрижена, образуя аккуратные зелёные полосы. Старые деревья заменили на новые - молодые, стройные, ещё не знавшие никаких печалей и бед. Они тянулись к небу, словно стремясь коснуться облаков.
В пруду вода была кристально-чистой - настолько, что в ней можно было разглядеть каждую деталь новой мозаики. Она сверкала и переливалась в лучах солнца, словно драгоценный камень. Расставленные тут и там скамейки приглашали присесть и насладиться величием и дороговизной этого нового творения.
И оттого сад казался каким-то невинным, наивным даже - будто ребёнок, только открывающий для себя мир. В то время как я сама превратилась в полную его противоположность: из девочки с горящими глазами, полной надежд и мечтаний, я превратилась в женщину с обагрёнными в крови руками, несущую на своих плечах бремя прошлого.
Я стояла и смотрела на эту картину, и в душе моей бушевали противоречивые чувства. Радость от красоты, которая открылась передо мной, словно луч солнца, пробивающийся сквозь тучи, смешивалась с горечью воспоминаний, острыми, как осколки стекла. Надежда на лучшее будущее мерцала в моём сердце далёким огоньком, но тяжесть прошлого, словно тяжёлый камень, не отпускала, давила на грудь.
Ветер шелестел в листве, словно пытаясь что-то сказать шёпотом, едва уловимым среди шорохов и звуков сада. Его прохладные прикосновения скользили по коже, принося с собой ароматы цветов и влажной земли. А я всё стояла на месте - там, где прежде любила сидеть, свесив ноги к воде, подернутой лёгкой ряской. Погружённая в свои мысли, я не могла оторвать взгляда от сада, который когда-то был для меня убежищем, полным тайн и спокойствия, а теперь казался чужим и далёким, будто мир, из которого я безвозвратно ушла.
Тут и там пели птицы - их голоса сплетались в причудливую мелодию, наполняющую воздух радостью и грустью одновременно. Всюду порхали бабочки, лёгкие, как мечты, и жужжали пчёлы, усердно собиравшие нектар.
Из-за пышного розового куста неожиданно показался рыжий бок, сверкнули зелёные глаза - и на тропинку вышел громадный кот со всклокоченной шерстью. Он был похож на дикого хищника, привыкшего к суровым испытаниям жизни. У него не было одного кончика уха - словно след давней битвы, на розовом носу виднелись багровые следы чужих когтей, а губа его смешно топорщилась, придавая коту слегка ворчливый вид.

При взгляде на этого кота я невольно улыбнулась - в его облике было что-то величественное и в то же время забавное. Поддавшись порыву, я присела на корточки и, протянув руку, подозвала его к себе. Но кот, нисколько не заинтересованный в моём обществе, лишь недовольно взглянул в мою сторону - его глаза сверкнули холодным огнём. Он живо напомнил мне про Ай - ту самую Ай, чья белая шерстка, недовольная мордашка и скверных характер так часто всплывали в моей памяти. Кот поспешил дальше по своим кошачьим делам, ловко проскользнув между кустами.

Я разочарованно вздохнула и хотела было уже подняться на ноги, когда взгляд мой случайно пал на одно из колец на пальце. Оно блестело в лучах солнца - серебро, жемчуг и бриллианты, сплетённые в изящном узоре. Злосчастное кольцо, подаренное в бытность нашей юности Альтан Дамиром. Я давно его уже не носила, закинув в самый дальний уголок шкатулки, подальше от глаз и сердца. Оно стало для меня символом прошлого, от которого я стремилась уйти.

Но в спешке сборов Эсен случайно опрокинула эту самую шкатулку, а Ханде ловко вытащила из груды украшений то, что показалось ей уместным по случаю и подходящим к наряду. Они по незнанию не придали этому никакого значения, а я с Чичек и Дугу просто не заметили такой оплошности.

На мгновение мне стало тошно при виде крупного жемчуга в обрамлении серебра - он словно укорял меня, напоминая о давно забытых обидах и радостях. И в этот краткий миг я даже пожалела, что когда-то за это кольцо устроила драку с рабыней, ставшей наложницей первого мужа, вопреки своему высокому статусу.

Дальше пришёл гнев и злость - они вспыхнули в моём сердце ярким пламенем, заставив сорвать украшение с собственного пальца. Ногти оцарапали кожу, а драгоценный сплав оставил на ней едва заметные следы. Когда рука с кольцом зависла над гладью пруда, меня охватили опустошение и боль в сердце - с какой лёгкостью разжались пальцы, и злосчастное кольцо с лёгким «бульк» ушло на дно.

Вот так просто я оказалась готова избавиться от давнего подарка. И никакого сожаления от своего поступка я не испытала.

- Вот ты где, Валиде-султан! - неожиданно раздалось в тишине. Голос мужчины разрезал тишину, словно острый клинок. - Я уже думал, что ты сбежала обратно в Старый Дворец лишь бы не быть регентом и не заниматься бумагами после длительного отдыха от них.

- За кого ты меня принимаешь, Великий Визирь? - так же шутливо возмутилась я, обернувшись на его голос.

Мысленно я покачала головой, пристально взглянув на Исхан Юсуфа. Сколько же воды утекло с тех пор, как мы впервые встретились во дворце его отца! Двадцать четыре года - немалый срок, и казалось бы, человек не может остаться прежним. Но Исхан словно застыл во времени: в его облике и поведении не было ни следа тех лет, что пролегли между нашей первой встречей и этим днём.

Его лохматые волосы, словно буйный кустарник, так и не укрощённые расчёской, были небрежно стянуты кожаным шнурком. Они резко выбивались из общей картины церемониальных одежд Великого Визиря, которые должны были бы придавать ему величественный и степенный вид. Гладко выбритое лицо, будто отполированное до блеска, контрастировало с диким видом его причёски и шло вразрез с древними устоями: паши и визири всегда отращивали густую бороду, длина которой была с их кулак.

В каждом движении Исхана сквозила прежняя наглость, а в тёмных глазах по-прежнему горел дерзкий вызов. Дерзость таилась и в его улыбке - такой открытой и бесцеремонной, будто он нарочно стремился нарушить все мыслимые нормы приличия. Казалось, время не властно над ним - ни морщины, ни седина не тронули его облик.

Но было и то, что изменилось: Исхан стал куда бесстрашнее. Теперь он пробирался в такие места, куда другой мужчина даже взглянуть бы побоялся, не то что ступить ногой. Его путь был выбран намеренно - путь «вопреки всем устоям». Порочность его поступков, противоречащая законам шариата, стала его отличительной особенностью, его боевым кличем, его путеводной звездой. Он словно поставил себе цель бросать вызов обществу на каждом шагу, пренебрегая традициями и нормами.

И вот в этом человеке, для которого вызов устоям стал образом жизни, мне пришлось разглядеть то, чего совсем не ожидала увидеть. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы уговорить его, склонить к тому, что можно было бы счесть настоящим грехом во всех смыслах. Ирония судьбы заключалась в том, что в решающий момент этот человек, чья жизнь казалась чередой дерзких поступков, вначале выбрал благородство.

- Я верю в твои силы, Лунная Душа, но, боюсь, там так много работы и бумаг, что любой на твоём месте лишился бы чувств и не пожелал бы более никогда просыпаться, - сказал Исхан Юсуф с лёгкой усмешкой, будто нарочно преувеличивая трудности.

Он подошёл ближе - величественный, с горделивой осанкой и проницательным взглядом. Его одежда переливалась оттенками синего, словно вечернее небо, а на поясе поблескивал богато украшенный кинжал, отбрасывая на землю причудливые блики.

- Ты полагаешь, будто меня может устрашить лишь ворох бумаг? - спросила я, не отводя взгляда. - А как же повальная коррупция? А утраченный из‑за провальных походов авторитет султаната? Мятежи янычар; бездарные визири и паши, занявшие места прежних чиновников отца - тех, кто лишь вторил Альтан Дамиру и потакал прихотям Махмуд Османа? Выходит, всё это мелочи, а вот стопки документов - вот где настоящий кошмар?

Великий Визирь слегка улыбнулся, будто оценивая мои слова. Его взгляд скользнул по саду - по стройным рядам деревьев и кустов, по сверкающей глади пруда, по ярким краскам цветов, - затем снова вернулся ко мне.

- Рад это слышать, - сказал Юсуф. - Однако, глядя на тебя сейчас, я не мог не заметить, что что-то тревожит твою душу. Ты словно в другом мире, Валиде-султан.

Я на мгновение замолчала, глядя вдаль, где солнечные лучи пробивались сквозь густые ветви деревьев. Воспоминания о кольце, ушедшем на дно пруда, всё ещё отзывались лёгкой болью в сердце, словно незажившая рана. Тени прошлого скользили по краю сознания, напоминая о былых радостях и горестях.

- Да, - ответила я наконец, - прошлое порой настигает меня неожиданно. Оно приходит в виде мелочей, которые вдруг обретают вес и значение. Но я справлюсь. Государственные дела ждут нашего внимания, Великий Визирь.

Он кивнул, принимая мои слова за истину.

- Тогда давай не будем терять времени, - произнёс Исхан. - У нас много работы.

Мы двинулись к выходу из сада. Шаги наши эхом раздавались в тишине, нарушая покой этого некогда уютного уголка. Я чувствовала, как внутри меня борются противоречивые чувства: горечь прошлого, тревога за будущее, надежда на лучшее и страх перед неизвестным. Но старалась держать лицо невозмутимым, пряча бурю эмоций глубоко внутри.

Сад, который когда-то был моим убежищем, теперь казался лишь местом, где я столкнулась лицом к лицу со своим прошлым. Но впереди ждали новые испытания и новые решения. И я была готова к ним, несмотря на тяжесть воспоминаний.

Ветер продолжал шелестеть в листве, словно напоминая о том, что жизнь идёт вперёд, оставляя позади и радости, и горести. А я шла рядом с Великим Визирем, глядя вперёд, в неизвестное будущее, и стараясь оставить прошлое позади. Но тени былого всё ещё преследовали меня, заставляя сердце биться чаще и мысли метаться в поисках ответов на непростые вопросы судьбы.

*hala - тур - тетя по отцовской линии

*дайе - молочная кормилица

*дада - няня